Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #15(248), 18 июля 2000

Виктор ЮЗЕФОВИЧ (Вашингтон)

"ГЛАСНОСТЬ ДО ГЛАСНОСТИ, ПЕРЕСТРОЙКА ДО ПЕРЕСТРОЙКИ..."

Две заключительные программы первого сезона работы Юрия Темирканова как главного дирижёра Балтиморского оркестра выпали на июнь. В первой из них, которая открылась исполнением оркестровой пьесы классика американской музыки Чарльза Айвса "Вопрос, оставшийся без ответа", звучали также Третий фортепианный концерт Прокофьева и Шестая ("Патетическая") симфония Чайковского.

Солистом в концерте Прокофьева выступал Лексо Торадзе. Достаточно непривычная поначалу манера его игры - сидит далеко от рояля, тело беспрестанно "танцует", ноги стучат не только по педалям рояля, но и по полу, в паузах он полностью отворачивается от зала - для самого пианиста давно уже, видимо, сделалась органичной. Эмоциональная энергия Торадзе кажется сверхинтенсивной, пальцевая техника - блистательной (хотя головокружительные пассажи, заметим, не всегда ритмически безупречны). Образная же палитра прокофьевской музыки предстаёт у него несколько ограниченной. Продемонстрировав в нескольких эпизодах Третьего концерта, что он способен воплощать и лирику, и буффонаду, Торадзе предпочитает палитру жёстких красок, агрессивно-наступательную манеру игры. Балтиморский оркестр аккомпанировал солисту с похвальной чуткостью.

Шестая симфония Чайковского... Длинные, едва ли не бесконечные музыкальные фразы во вступительном Adagio. Быстрый темп и гигантский вольтаж эмоционального напряжения в первом Allegro. Море пения, изысканность фразировки и замечательная непосредственность музицирования оркестра в Вальсе, словно омытoм свежестью горного воздуха. На редкость лёгкое, парящее над землёй Скерцо, ни малейшей уступки стремительному движению при переходе к маршу - картина, быть может, скорее фантастическая, нежели драматичная. Тем ярче должен был предстать контраст этого, всё на своём пути сметающего вихря с ламентациями финального Adagio. К сожалению, аплодисменты - вот уже более столетия награждают они дирижёров после Скерцо! - вынудили Темиркановa приостановить безостановочное развитие музыки при переходе к финалу симфонии.

Игра оркестра, отдельных его инструментальных групп и солистов была безупречна, замечательная тембровая монолитность отличала звучание tutti. Шестая Чайковского исполняется часто. И трудно, кажется, заставить оркестр сохранить и передать слушателям ощущение свежести её музыки. Но именно таковым оказалось на этот раз воплощение симфонии Балтиморским оркестром под управлением Темирканова. После концерта музыканты оркестра признавались, что, играя - в который раз! - эту симфонию, чувствовали комок в горле...

Особое внимание публики к последней программе Темирканова было связано с Тринадцатой симфонией Шостаковича - знаменитым "Бабьим Яром" и с участием в концертах поэта Евгения Евтушенко, на стихи которого сочинена эта симфония. Странные вещи случаются на свете! Нам доводилось уже писать о первом в Балтиморе (!) исполнении знаменитой "Кармен-сюиты" Родиона Щедрина, осуществленном в начале нынешнего сезона Дмитрием Китаенко. Сочиненная более чем три десятилетия назад, сюита эта давно уже вошла в репетуар европейских оркестров. Почти сорок лет минуло со дня премьеры Тринадцатой симфонии Дмитрия Шостаковича, а в Балтиморе она не звучала ни разу! И это при том, что город имеет превосходный оркестр, обладает великолепным концертным залом, которому могут позавидовать многие другие города. Тем большим событием в Балтиморе обещало стать- и стало! - первое исполнение Тринадцатой.

...19 сентября 1961 года "Литературная газета" опубликовала "Бабий Яр" Евгения Евтушенко. Прочитав стихотворение, Шостакович сразу же решил положить его в основу вокально-симфонической поэмы. Именно с "Бабьего Яра" и начиналась Тринадцатая симфония. Шостаковичу оказались близки гражданственность поэзии Евтушенко, его безудержное стремление вобрать в неё весь окружающий мир, смешение в ней "высокого" и "низкого".

Ученик Шостаковича, композитор Борис Тищенко, не одобрявший симпатий учителя, укорял поэта в повторении прописных истин, в "ячестве", утверждал, что морализующая поэзия - не лучшая поэзия. "Вам не нравится, что он сел Вам на шею и учит Вас тому, что вы знаете: "Не воруй мёд", "Не лги" и т.д., - отвечал Шостакович. - Я тоже знаю, что так поступать нельзя. И стараюсь так не поступать. Однако мне не скучно слушать об этом лишний раз. Может быть, Христос говорил об этом лучше и даже, вероятно, лучше всех. Это, однако, не лишает права говорить об этом Пушкина, Л.Толстого, Достоевского, Чехова, И.С.Баха, Малера, Мусоргского и многих других. Более того: я считаю, что они обязаны об этом говорить, как обязан это делать Евтушенко. <...> Никакого "ячества" у Евтушенко нет. И когда он говорит "я", то это он говорит не о себе. Как же это Вы не понимаете? <...> А что такое "морализующая" поэзия, я так и не понял. Почему она "не из лучших", как Вы утверждаете. Мораль, это родная сестра совести. И за то, что Евтушенко пишет о совести, дай Бог ему всего самого доброго".1

Тема "Бабьего Яра" была особенно близка Шостаковичу. Не будучи евреем, он всеми силами души ненавидел антисемитизм, с проявлениями которого вынужден был сталкиваться, увы, на протяжении всей своей жизни. Антисемитизм давно уже сделался для Шостаковича синонимом антигуманизма. Еврейский мелодизм присутствует во многих сочинениях композитора: в Фортепианном трио, Восьмом квартете, не говоря уже о вокальном цикле "Из еврейской народной поэзии", написанном в самый разгар позорного "дела врачей" (1953). Обращение к нему становится актом протеста гениального музыканта против дискриминации, насилия, попрания человеческой личности. Шостакович мог бы поставить своё имя под стихом Евтушенко:

"Еврейской крови нет в крови моей,
Но ненавистен злобой заскорузлой
Я всем антисемитам, как еврей,
И потому я - настоящий русский!"

"Я не расчитываю на полное признание этого сочинения, - признавался композитор в процессе работы над Тринадцатой, - но не писать его я не могу".2 Сомнения его рождены были как злободневностью содержания симфонии, так и новизной её формы, вобравшей в себя, помимо "Бабьего Яра", четыре других стихотворения Евтушенко - "Юмор", "В магазине", "Страхи" и "Карьера", ничем, казалось бы, сюжетно не связанных меж собою.

...Премьеры многих, если не всех, крупных сочинений Шостаковича становились вехами в жизни нашей музыкальной культуры. Премьера Тринадцатой симфонии вошла в её историю и как событие политическое. Нелёгок был путь этой премьеры. После уклончивых разговоров Евгения Мравинского - первого исполнителя многих симфоний Шостаковича, не пожелавшего играть Тринадцатую, композитор передал партитуру Кириллу Кондрашину. "Дурак-певец для этого не годится", - заметил как-то Шостакович, говоря о выборе солиста для Тринадцатой симфонии.3 Но случилось так, что "умный" певец Борис Гмыря петь симфонию отказался, убоявшись репрессий со стороны украинских властей. В день премьеры спасовал и другой "умный" - солист Большого театра Виктор Нечипайло. Своею трусостью они словно подтверждали пафос финальной части симфонии - "Карьеры"...4

Оппозиция симфонии особенно обострилась после крайне пренебрежительного высказывания Хрущёва о "Бабьем Яре" Евтушенко. Дело было всего за несколько дней до премьеры симфонии на традиционном по тому времени собрании творческой интеллигенции в Кремле в присутствии Евтушенко и Шостаковича. Утром 18 декабря 1962 года в день премьеры генеральная репетиция собрала едва ли не полный Большой зал консерватории. Пришедших ждали однако два сюрприза. Первый - неявка на неё Нечипайло, вместо которого срочно был вызван Виталий Громадский. Второй - звонок из отдела культуры ЦК КПСС и обращённая к Кириллу Кондрашину "просьба" найти любую причину для отмены премьеры, от чего дирижёр решительно отказался.

Два часа томительного ожидания казались вечностью. Ждали артисты оркестра Московской филармонии и басовой группы республиканской Русской хоровой капеллы, ждали слушатели, ждал пришедший на репетицию композитор... Атмосфера в зале и его фойе всё более и более накалялась. Лишь около полудня репетиция была продолжена - "наверху" явно убоялись нового международного скандала, который неминуемо последовал бы за отменой премьеры... Решились лишь на указание прессе хранить полное молчание о премьере. Через два дня триумф симфонии подтвердился на повторном её исполнении. Молчание прессы продолжалось и было поистине вопиющим после громовых оваций и нескончаемых аплодисментов Большого зала консерватории. Не случайно Евтушенко называет Тринадцатую симфонию первым величественным монументом Бабьему Яру, а премьеру ее - актом гласности до наступления гласности, актом перестройки до наступления перестройки...

Давление сверху продолжалось и после премьеры, и, как это не обидно, автор стихов, не устояв против него, переделал две ключевые по смыслу строфы "Бабьего Яра". Шостакович не захотел изменить в партитуре ни единого звука, хотя со словесными "коррективами" Евтушенко был вынужден примириться. "Симфония в ближайшее время исполняться не будет, - писал композитор. - Вряд ли я сумею что-либо переделать".5 После ещё двух исполнений в феврале 1963 года - уже со стихами, искажёнными правками, - симфония не появлялась больше в программах оркестров. Давление "сверху" и трусость "снизу" отлично дополняли друг друга.

Как многое, казалось бы, поменялось за прошедшие с того времени сорок лет! Нет сегодня ни отдела культуры, ни самого ЦК КПСС, никто не властен в России наложить запрет на репертуар филармоний и театров... Евтушенко, мечтавший когда-то "нырнуть на Байкале и вынырнуть где-нибудь на Миссисипи", живёт и работает ныне в США... В те же дни, что мы в Балтиморе слушали у Юрия Темирканова Тринадцатую, Седьмая Шостаковича, созданная в блокадном Ленинграде, звучала там (точнее - в Петербурге) под управлением Валерия Гергиева в совместном исполнении музыкантов Мариинского театра и гастролирующего в России Северонемецкого оркестра... Поменялось, действительно, многое, но не всё. Как подчеркнул в своём вступительном слове к концерту Евтушенко, антисемитизм всё ещё живёт в мире, и потому Тринадцатая симфония Шостаковича сохраняет свою актуальность отнюдь не только как документ истории...

Первым дирижёром, исполнившим симфонию с первоначальным оригинальным текстом, был в начале 70-х годов Юрий Темирканов. Памятуя, возможно, об этом, Евтушенко назвал дирижёра одним из страстных радетелей свободы в Советском Союзе. В этом не было преувеличения - достаточно напомнить, что ответом Темирканова на новую вспышку антисемитизма в Ленинградской консерватории в 80-х годах был его выход из состава профессоров. Всё это давало Темирканову дополнительное моральное право на представление "Бабьего Яра" любителям музыки Балтимора...

- В самые страшные годы, через которые суждено было пройти России, - напомнил Евтушенко в краткой преамбуле к исполнению симфонии, - люди её не теряли надежды на лучшее будущее. И если сегодня Россия обрела гражданские свободы, то благодарна она должна быть за это не одному только Горбачёву, но и русской интеллигенции - таким людям, как Сахаров, Солженицын, Шостакович...

Затем зазвучали в авторском исполнении - таком же страстном, как и сорок лет назад - стихи "Бабьего Яра".

То был рискованный шаг - предварять музыку чтением стихов, на те же стихи написанную. И хотя музыка Тринадцатой заявила себя во всей своей мощи, сама идея декламировать стихи по-английски при том, что английская же версия их имелась в концертных программках, показалась сомнительной. Куда правильнее, было бы, думается, если бы исключительно тепло принятый аудиторией знаменитый поэт ограничился кратким вступительным словом или же продекламировал "Бабий Яр" по-русски.

"Меня ошеломило прежде всего то, - писал Евтушенко, впервые ознакомившись с Тринадцатой симфонией, - что если бы я (полный музыкальный невежда, пострадавший когда-то от неизвестного мне медведя) вдруг прозрел слухом, то написал бы абсолютно такую же музыку".6 Нечто похожее испытываешь в концертном зале в тех редких случаях, когда музыкант-исполнитель делает свою интерпретацию конгениальной самой музыке. Темирканову удалось это блистательно, что ещё и ещё раз подтвердило яркость его замечательного дарования.

Как-то особенно очевидным сделалось в прочтении дирижёра несравненное композиционное мастерство Шостаковича, возвысившего звучание стихов Евтушенко до подлинно трагедийного обобщения. С редкой рельефностью предстали присущие Тринадцатой сплав эпоса в стиле брехтовской притчи и активного драматического действия, пения и декламационности; с завидной естественностью перебрасывал дирижёр музыкальное "действо" от солиста и хора к оркестру. Словно курсивом набранные, высветились замечательные оркестровые интерлюдии и motto-обобщения - в особенности кода последней части симфонии. Всепрощающая доброта её, словно бы снимающая все трагедийные коллизии партитуры, немало смущала иных слушателей. Не сразу осознал и Евтушенко, сколь цементирует музыка этой коды форму симфонии, сколь возвышает она совершенно разные положенные в основу симфонии стихотворения. "Дурак тогда я был, - писал поэт позднее, - и понял только впоследствии, как нужен был такой конец именно потому, что этого-то и недоставало в стихах - выхода к океанской, поднявшейся над суетой и треволнениями преходящего вечной гармонии жизни".7

Отличающие Темирканова глубина проникновения в стиль каждой партитуры и редкая пластичность фразировки, поразительное мастерство выстраивания музыкальной формы и драматическая наполненность кульминаций сделались залогом его успеха в Тринадцатой Шостаковича. Хоры (басовые группы Балтиморского хора, Славянского мужского хора из Вашингтона), солист (продемонстрировавший чуткость интонирования музыки и поистине эпическое величие подачи текста солист Петербургского Мариинского театра Сергей Алексашкин) и Балтиморский оркестр оказались сплавлены могучей волей дирижёра в единый музыкальный организм - точно так же, как это было на инаугурационном концерте Темирканова во Второй симфонии Малера.

...Несколько слов об открывшей заключительную программу "Лондонской" (#104) симфонии Гайдна. При соседстве с событийной Тринадцатой Шостаковича симфония эта могла предстать некоей "вещью для поднятия занавеса". Этого, к счастью, не случилось. Напротив, исполнение её подарило слушателям истинное наслаждение. Открывающее симфонию затаённо-таинственное Adagio сделалось словно бы эмоциональными "вратами" в программу всего концерта, своеобразным эпиграфом к преобладающему в ней характеру-настроению. Радовало на редкость живое - и безо всякой претенциозности - ощущение дирижёром гайдновской музыки. Радовало отличное творческое взаимопонимание дирижёра и оркестра. Порой струнная группа оркестра звучала с брамсовской интенсивностью или, в иных эпизодах скрипки - напротив, с изысканной, a la Берлиоз, нежностью. Что же, ни для кого не секрет, что "папа Гайдн" был основоположником симфонии в нынешнем её понимании, а потому вовсе не грех выявить в его музыке эмбрионы дальнейшего развития жанра...

Мимо внимания артистов оркестра не проходило, казалось, ни одно малейшее, порой у Темирканова весьма прихотливое, rubato, ни одна, даже едва ощутимая, смена нюанса. Радовала нечасто достигаемая в оркестрах выверенность не только динамического, но и тембрового ансамбля между струнной и духовой группами. Радовали рельефность изумительно "вычерченного" дирижёром полифонического рисунка в эпизоде перед концом первой части симфонии, тонко переданный гайдновский юмор в Scherzo, безоглядная удаль сельского танца в виртуозно сыгранном финале.

...Завершился первый сезон работы Юрия Темирканова с Балтиморским симфоническим оркестром. Личность нового главного дирижёра по-прежнему остаётся в центре внимания американских любителей музыки района Балтимор-Вашингтон. Более того, каждая последующая программа умножала успех нашего соотечественника. Как и в предшествующих концертах под управлением Темирканова, особенно в исполнении Второй симфонии Малера, "Героической" Бетховена и "Матушки-Гусыни" Равеля, Балтиморский оркестр снова продемонстрировал высший класс ансамблевого мастерства. Темирканову удалось заразить оркестр отличающими самого его, как исполнителя-интерпретатора, поразительной раскованностью музицирования, способностью тончайшей "дешифровки" эмоционального содержания музыки, выявления заключённого в ней "психологического жеста". Отличный результат всего-навсего полугодового творческого сотрудничества дирижёра с балтиморцами, всего-навсего пяти совместно сыгранных программ!

Второй сезон Юрия Темирканова обещает быть вдвое более насыщенным, чем первый. Анонсированы двенадцать его программ. В них прозвучат, в частности, Реквием Моцарта, Вторая и Четвёртая симфонии Брамса, Восьмая Дворжака, Вторая Сибелиуса, Первая Малера, Седьмая ("Ленинградская") симфония Шостаковича, опера Чайковского "Иоланта" (концертное исполнение), Симфонические танцы Рахманинова, "Петрушка" Стравинского, "Поручик Киже" Прокофьева. Сезон завершится исполнением полной версии прокофьевского "Ивана Грозного". Среди солистов программ Темирканова - пианисты Джон Лилл, Жан-Ивс Тибоде, Лэнг Лэнг, Ефим Бронфман и Сергей Бабаян, скрипачи Виктор Третьяков, Мидори, Памела Франк.

До новых радостных встреч в Мейерхоф-холле!


Смотри также:


1 Дмитрий Шостакович. Письмо Борису Тищенко, 26 октября 1965, Жуковка. - Цит. по кн.: Письма Дмитрия Дмитриевича Шостаковича Борису Тищенко с комментариями и воспоминаниями адресата. Санкт-Петербург: "Композитор", 1997. С.18.
2 Дмирий Шостакович - Исааку Гликману, 2 июля 1962, Москва. В кн.: Письма к другу. Дмитрий Шостакович - Исааку Гликману. Москва: "DSCH", Петербург: "Композитор", 1993. С.175.
3 Из примечаний Исаака Гликмана к кн.: Письма к другу. Дмитрий Шостакович - Исааку Гликману. Москва: "DSCH", Петербург: "Композитор", 1993. С.173.
4 Впрочем, что было взять, к примеру, с Бориса Гмыри, и без того преследовавшегося за то, что оставался во время войны в Киеве. Шостаковичу довелось встречать куда более отъявленных "карьеристов" -например, известную провокаторшу в "деле врачей" Лидию Тимашук. В том же 1962 году именно эта "служительница здравоохранения", продолжая работать в той же Кремлевской больнице, делала ему капилляроскопию.
5 Дмитрий Шостакович. Письмо к Мариэтте Шагинян, 10 января 1963, Москва. - Цит. по: Мариэтта Шагинян. "50 писем Д.Д.Шостаковича". "Новый мир", 1982, #12. С.139.
6 Евгений Евтушенко. Гений выше жанра. "Юность", 1976, # 9. С.68.
7 Там же.


Содержание номера Архив Главная страница