Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #15(248), 18 июля 2000

Хаим ПЛАВИН (Иерусалим)

ИЕРУСАЛИМСКИЙ ЗАВИСТНИК

... Некоторые израильтяне сходились во мнении, что последняя алия прибыла в Израиль ради колбасы. Возможно, этот предрассудок жив и по сей день.

...А колбаса у них с индюшачьими перьями...

Высказывание репатрианта



Я встретил его в колбасной лавке на Агриппас, там, где два крытых базарных ряда выходят на улицу. Он возбуждённо выговаривал лавочнику, тот, ошеломлённый, немо уставился на него, круглое лицо с усиками вытянулось от удивления.

- Йеш по басар шель хамор цаир?1 - вопрошал он, тыча пальцем в палку сухой колбасы, лежащую на прилавке. По акценту ясно было, что "русский"

- Ма адон роце мимени?2 - повернулся ко мне лавочник, словно ища защиты: я постоянно покупал у него, тут было на полшекеля дешевле.

- Вы действительно спрашиваете про ослиное мясо? - пришлось вмешаться мне.

- Да-да, вот именно, про что же ещё!

- Ху мамаш шоель аль зэ3 , - подтвердил я продавцу.

Тот поёжился, сжался и посмотрел на него, как на полоумного.

- Ло батуах4 , - осторожно произнёс он, словно опасаясь, что в ответ тот ударит.

- Так я и знал! - заявил он по-русски и махнул рукой, поворачиваясь к выходу.

Я уже сорвал коричневый пакет над прилавком, сунул туда свою излюбленную "7000" и протянул деньги - без сдачи. Мы вышли одновременно.

- В настоящей венгерской салями обязательно должно быть ослиное мясо! - наставительно пояснил он на улице.

"Вот привереда, - подумал я. - Топчет подошвами тротуары святого города и чем-то ещё не доволен".

Я машинально оглядел его. Полнощёкое выбритое лицо, крупный нос, короткая стрижка - солидный, хорошо поживший пятидесятилетний еврей. Одет он был вполне по-израильски: в сандалиях об одном ремешке на босу ногу, в бежевых брюках и голубой в полоску "мабатовской" рубашке, которая пузырилась над ремнём на заметном животике и была на одну пуговицу даже расстёгнута. Справа из-за брюк торчала чёрная рукоятка пистолета.

Я кивнул ему, соглашаясь, но, давая понять, что считаю вопрос исчерпанным, повернул направо, вниз по Агриппас. Он пошёл рядом со мной.

- В Израиле нет хорошей колбасы, - ворчал он. - В самых дорогих деликатесных магазинах нет настоящей колбасы.

Почему-то это странное занудство не раздражало. Он даже вызывал симпатию, я не сразу сообразил, почему. Во времена массового отъезда было у нас полузабытое ощущение еврейского единения. Тогда мы, коротая время в ОВИРе, делясь информацией об отправке багажа, организуясь в очередь на обмен валюты, поголовно верили - мне казалось, - что нас ждёт лучезарное будущее. И это вера сплачивала, объединяла в тайный союз, невидимый посторонним. Чувство общности сохранялось какое-то время и в Израиле, но потом стёрлось, иссякло, сошло на нет. Все разбрелись по своим норам, у каждого своя "машканта"5 и свой "маскорет"6 , свои мыши и своя судьба. А кто-то уже опустился, озлобился, некоторые ведут себя, как пауки в банке, грызут своих из-за мелочных выгод, пресмыкаясь перед израильтянами. А он, шедший рядом, оставался прежним, тёплым и нашим, словно только ещё предстояло получить израильскую визу.

- Разве местная, так называемая "мортаделла", может сравниться с итальянской, нашпигованной фисташками? - не унимался он. - Или здесь есть что-то похожее на немецкий "лебервурст"? А ветчина? Положить ломтик настоящего байонского окорока на ломтик "эпи-де-шарант"! А зрелый английский "браденхэм", а неповторимая пармская - животное специально откармливают пастернаком! Где здесь всё это?

- А вы где пробовали такие яства? - поинтересовался я.

- В Германии, чаще всего. И в Англии доводилось. По прошлой жизни я журналист-международник, поездил немало. Кто-то привозил тряпки, кто-то видео, а я в основном позволял себе, - он едва заметно скосился на свое чрево и улыбнулся, словно найдя во мне союзника. - Поверьте, это стоит всех видеоудовольствий.

- Всё, что съел я на пиршествах, всё, чем уважил я похоть,

Стало моим; а иное богатство осталося втуне7, -продекламировал он и засмеялся. - Зайдёшь, бывало, в колбасную где-нибудь в немецкой глубинке - слюнки текут, глаза разбегаются! Я никогда не покупал в супермаркетах. Только там, где можно поговорить с хозяином, это тоже удовольствие. Там, - он мотнул головой куда-то назад, - знаете, почему я вспылил? Сиделец пытался убедить меня, что он торгует салями. Он в рот не брал настоящей салями!

- Так, может быть, вам стоило остаться в Германии? - не удержался я. Не могу терпеть, когда при мне долго поливают Израиль.

Он замер посреди тротуара, повернулся и посмотрел жалобно.

- Ну вот, вы тоже не понимаете! И вы не понимаете, почему еврей из Союза, пробудившегося после национальной спячки, не мог уехать ни в какую другую страну, кроме Израиля.

- Да почему же? - опешил я. Появилось чувство, что один из нас - с другого глобуса, на котором Америка и та же Германия никогда не привлекали советского еврея.

- Из зависти, - заявил он.

- Что?!

- Из зависти!

Мы остановились на углу Агриппас и Бейт-Яаков. За спиной была "мисада и стейкия"8 "Сами", перед нами "мисада и стейкия" "Симма", через дорогу торговали соками, консервами, бакалеей. Напитками и шоколадом тоже торговали, но немного дальше, а совсем рукой подать, в полушаге, в скругленный угол дома врезана была ресторанная каморка на один столик, и там что-то настойчиво шипело на жаровне и источало запахи.

Я слушал и начинал понимать его, но даже если бы стало неинтересно, не смог бы уйти: он был мастер удерживать на себе внимание.

И я внимал.

- Первый раз я столкнулся с этим в Казахстане, году, кажется, в 86-ом. Случайно оказался в Алма-Ате, когда произошла вспышка не то казахского национализма, не то хулиганства на национальной почве - не помню уже, как окрестили эти события центральные органы. В памяти остались только лица. Неважно, куда шла толпа и зачем, лица - вот что главное. Все эти казахские парни были заодно. По-настоящему, понимаете. Не первомайская демонстрация. В каждом поднялось что-то, что сплачивало их. Я уже тогда отметил эту искренность национального чувства и позавидовал им. У меня самого ни разу не было, чтобы я ощущал себя своим в толпе. Своим среди своих... Потом занялась Прибалтика. Меня не интересовали ни политика, ни историческая подоплёка. Ключом к пониманию были ощущения, испытанные в Алма-Ате. Я видел, как десятилетиями подавляемые национальные чувства вырываются на свободу, и их нельзя сдержать. Я буквально влюбился в прибалтов. Помню день в Вильнюсе. Их Бразаускас должен был вернуться из Москвы после какой-то важной встречи. Перед зданием Президиума собралась толпа, я был среди них. Вышел чиновник - в костюме с иголочки, при галстуке. Его обступили школьницы, несколько интеллигентных старушек, стали расспрашивать. Он отвечал. Я не понимал ни слова, естественно. Но не забуду выражения их лиц. Все социальные барьеры были сметены, дистанция исчезла. В их глазах и улыбках было одно чувство - национального единства. И у девочек, и у партийца, и у старушек. В этот момент со мной случился приступ зависти. Почему мне, простому еврею, такое недоступно? Не надо думать, что советский журналист - циничный, прожженный человек, который не верит ни в Бога, ни в чёрта. Я верил в социальную идею. Да, большевизм - это плохо. Были перегибы, был маразм, была исторически обусловленная дикость, были преступления, наконец. Но дать людям возможность чувствовать себя равными, независимо от национальности, пола, толщины кошелька - это же великолепно! Я жизнь прожил с ощущением равенства, чванство казалось невоспитанностью, бескультурьем. Или это был врождённый еврейский демократизм - "не будь лицеприятен к нищему и не угождай лицу великого"? Внутри себя я всегда был евреем, но быть евреем, казалось, - это занятие на одного. Я не нуждался в соплеменниках. Антисемитизма я не замечал, знал правила игры и не получал щелчков по носу. Я был уверенным в себе профессионалом. И не задумывался о том, что означает жить национальной жизнью, быть одним из народа, разделять его судьбу. Я был птенцом кукушки, вылупившимся в чужом гнезде, и не сразу до меня дошло, что я кому-то принадлежу... Я наслаждался приближением чужой свободы. Раньше мы отдыхали на юге, а в тот год поехали на Рижское взморье. Я выучил несколько десятков латышских слов и выражал поддержку каждому, кто говорил по-латышски. Конечно, меня не принимали всерьёз. Но я грелся у чужого огня. И сгорал от зависти... Скажу больше - я бывал на митингах "Памяти". Это люди недалёкие и оголтелые, но как искренни они в своих национальных проявлениях! Я презирал и ненавидел их, но опять же - пополам с завистью. Они жили на своей земле и были хозяевами на ней. А я - нет!.. Впрочем, поймите меня правильно, мои человеческие убеждения никуда не делись. В России, слава Богу, оставалось немало тех, чья гражданская позиция поневоле вызывала уважение. Я и сам, был период, участвовал в демократических тусовках. Но люди стали для меня важней, чем идеи. Я хотел единодушия, а натыкался на политический расчёт... Увы, "жрецы демократии" часто не выдерживали морального отбора. Только со старичками из "Мемориала" я ощущал какое-то сродство, но нас разделяли разница в возрасте и моя благополучная биография. А мне хотелось любить всех подряд, не разбирая, хорош человек или не слишком. Но ведь это возможно только среди своих, внутри одной нации... Короче, я подхватил бациллу национализма. Свой негодяй стал мне роднее чужого праведника... Потом я таки разглядел вокруг себя евреев и тут же понял, что часа лишнего не следует оставаться в России. И вот я здесь.

Он огорошил меня исповедью. И так нелегко, а тут ещё каждый встречный будет изливать душу, превращая тебя в бесплатного психоаналитика. Но я не мог его оттолкнуть. Я понимал его состояние.

Часы у него на руке дважды пискнули, и он стал собранным, серьёзным.

- Хотите послушать последние известия? - предложил он.

- Спасибо, конечно!

Он выудил из кармана крохотный приёмник, и мы отошли чуть в сторону, к винной лавке, чтобы не мешать едокам за уличным столиком. Передавали рекламу, он снизил громкость до минимума.

- Вы хорошо устроились в Израиле? - спросил я, чтобы заполнить паузу.

- Скорее, как большинство в моём возрасте - "шмира" плюс "схар-дира"9 . Но на другое я и не рассчитывал - знал, куда еду, - скороговоркой ответил он.

Пошли новости, он добавил звук.

В Ливане день выдался спокойный: всего двое убитых и семеро раненных, однако авиация террористов препятствовала воздушной поддержке наших войск. "Глава так называемого государства Палестина заявил, что закрытие территорий - это очередной акт экономического террора со стороны Израиля. Он не может осудить тех, кто отвечает террором на террор... Сирийско-палестинская встреча в Дамаске завершилась подписанием соглашения о военном сотрудничестве... Усиление "интифады" среди арабов Галилеи... Волнения в лагерях бывших поселенцев под Беер-Шевой... Начальник Генерального штаба заявил, что минирование террористами автомобильных дорог ставит нас в совершенно новую ситуацию... Президент Ирана призвал Европейское сообщество отменить санкции, указав, что "исламская бомба" не угрожает Европе... Министр иностранных дел Франции заявил, что не заверял Израиль, будто ему достаточно ограничиться возвратом к линии 1967 года, его слова были неверно истолкованы... Лидер ХАМАСа сказал, что у арабов и евреев накоплен многовековой опыт сосуществования. Возврат к сложившимся традициям в рамках Палестинского государства обеспечит евреям личную безопасность, которая невозможна, пока существует Израиль... "Маккаби" победил "Апоэль" со счетом 3:1... По всей стране погода без перемен, умеренная облачность... Но самое главное - арабский муниципалитет постановил, что с первого числа граница Восточного Иерусалима проходит по улице Кинг Джордж10.

Во мне что-то рухнуло.

Он выключил радио.

- Если бы алия... - скорее выдохнул, чем сказал я.

- Бросьте! Израильтяне политизированы до предела, ну и что?

Ни его, ни меня не тянуло продолжать до смерти всем надоевший спор. Мы переминались с ноги на ногу. Я посмотрел ему в глаза.

- Вы не жалеете, что приехали в Израиль? - задал я главный вопрос.

Он покачал головой.

- Несмотря ни на что, я счастлив. Я чувствую такую лёгкость, такое внутреннее раскрепощение оттого, что я здесь, что остальное просто не важно. Я хожу по улицам, заглядываю в лица, и у меня тепло на душе. Даже если сложится так, что придётся умирать, со своими не обидно. Сладко умирать среди своих. Есть какое-то облегчение в том, что разделяешь судьбу народа, раз уж ничего нельзя изменить.

Я не мог закруглиться на такой ноте.

- И никаких земных радостей? - подковырнул я его.

- Нет, почему же! - он расцвел в улыбке. - Вот!

Он шагнул он к прилавку и взял банку "Туборга":

- Замечательная вещь, рекомендую!


1 Здесь есть мясо молодого осла? (ивр.)
2 Чего господин от меня хочет? (ивр.)
3 Он действительно спрашивает об этом. (ивр.)
4 Не уверен. (ивр.)
5 Ипотечная ссуда (ивр.)
6 Зарплата (ивр.)
7 См.: Диоген Лаэртский - М. 1986. С.477
8 Мясной ресторан (ивр.)
9 Работа сторожа плюс съемная квартира (ивр.)
10 Центральная улица Иерусалима вдалеке от арабской части.


Содержание номера Архив Главная страница