Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #15(248), 18 июля 2000

Юрий КОЛКЕР (Лондон)

ИЗ ЛОНДОНА В ПИТЕР И НАЗАД, ПО ДЕШЕВКЕ И С ПРИКЛЮЧЕНИЯМИ

Раз в год, чаще всего в мае, литературные дела побуждают меня ездить в этот город на Неве, трижды менявший свое имя в ХХ веке. Обыкновенно билет и сопутствующие расходы обходятся мне в 250-300 фунтов (375-450 долларов), но в этом году я уложился в 270 долларов, из которых 90 заплатил за визу и приглашение из России, а то бы и вовсе съездил даром...

Началось с игры. Прослышав про дешевые билеты до Хельсинки, я заглянул на сетевой сайт фирмы Buzz (http://www.buzzaway.com/) и, не вставая со стула, купил билет в оба конца за 88 фунтов (130 долларов). Предложение, как водится, было специальное; покупателей торопили, но и спустя месяц, как я потом случайно выяснил, билеты не подорожали.

"Была не была! - сказал я себе. - От Хельсинки до Питера рукой подать. Заодно хоть мельком взгляну на город, который строили те же архитекторы, что и александровский Петербург".

Действительно, сходство между финской столицей и столицей имперской России оказалось разительным, особенно в центре Хельсинки. Но чуть в сторону от Сенатской площади (да-да, именно так!), на которой гордо возвышается памятник царю-освободителю, - и сплошняком идет старая архитектура, несущая явственный местный отпечаток: рациональная, очень аккуратная и добротная, но без чрезмерных изысков. Что до архитектуры новой, то она такая же, как везде, где народы живут в достатке.

Александра II чтут в Финляндии по сей день. Из его рук страна получила автономию, право на свой язык и ассамблею, право именоваться великим княжеством Финляндским. Местный историк культуры, родом из Грузии, любезно согласившийся встретить меня, рассказал массу занятных эпизодов о войне 1809 года, в ходе которой Россия отвоевала Финляндию у Швеции, - в частности, про знаменитый ледовый поход русских войск через Ботнический залив, когда они внезапно явились перед самим Стокгольмом.

Автобус номер 315 довозит от аэропорта до центра Хельсинки за полчаса; билет стоит 16 финских марок (два с половиной доллара).

От Хельсинки до Таллина - восемьдесят километров. Судно на подводных крыльях (Linda Line Express) проделывает этот путь за полтора часа, билет стоит 100 финских марок, то есть 16 долларов (за доллар дают 6,2 финских марок). Можно идти и на другой посудине, с комфортом, не спеша, но это будет дороже (295-510 марок), и путешествие продлится часа три-четыре. Подводные крылья хороши при безветренной погоде. Уже при легком волнении судно бросает, и тем, кто склонен к морской болезни, становится не по себе. В крохотный магазинчик безналоговой торговли на борту судна я предусмотрительно заглянул до отплытия. Пол-литровая бутылка французского коньяку курвуазье обошлась мне в 110 финских марок. В Стэнстедском аэропорту она стоит доллара на три дешевле, но лишь для путешественников, покидающих пределы ЕС. На меня льгота не распространялась.

Из Таллина в Питер тамошние жители ездят преимущественно на автобусе, благо билет стоит 160 эстонских крон (чуть больше 9 долларов; столько же - и из Питера в Таллин: 260 рублей). Надеясь сэкономить день, я поехал ночным автобусом - и, можно сказать, не прогадал, ибо удалось немножко поспать. Выспался бы я и лучше; автобус вполне пристойный (хотя и уступает городскому автобусу в Хельсинки), но на границе, в Ивангороде пассажиров высаживают для таможенного досмотра, длящегося часа полтора, а то и два, и это - глубокой ночью. Досмотр немилосердный. Приходится выволакивать весь багаж, который пропускают через просвечивающее устройство.

Эстонско-российская граница - своего рода машина времени. Пересекая ее в мае, путешественник разом теряет или приобретает два часа: перескакивает целый часовой пояс! Эстония очень хочет быть ближе к Европе.

Питер мало изменился за тот год, что я его не видел. Разве что людей-сандвичей (с рекламными щитами на груди и на спине) стало на улицах больше. Рекламируют решительно всё: швейные машины, услуги химчистки, валюту по выгодному курсу. Все в городе озабочены одним: заработком. Богатые стали богаче, бедные - беднее. Хороший инженер в совместном (скажем, авиационном) предприятии может получать до 3500 долларов в месяц, в российском, при той же квалификации, ему будут платить 60-100 долларов. О тех, кто делает деньги, и не упоминаю. В центре города - толпы народу. Метро не справляется: ключевые станции (Лесная, Пионерская, центральные) переполнены в любое время; иногда и на эскалатор протискиваешься в жуткой давке. Питерские граффити не слишком красочны, зато эмоциональны. Уже не первый год я читаю выведенные аршинными буквами надписи: "Я ненавижу Гейтса!" (Светлановский проспект) и "Убей янки!" (улица Карбышева), напоминающие о всемирной отзывчивости русского народа. Питерская погода капризна. Влажная, удушливая майская жара сменялась холодными, проливными дождями, иногда со шквальным ветром. Для человека, мотающегося из конца в конец этого города, он - сущая преисподняя. Когда я упомянул об этом в разговоре с друзьями, мне возразили:

- А каково тут зимой!? В мае - еще благодать. Люди добреют...

В первое же утро я наблюдал под окном странную картину: немолодой, интеллигентного вида человек стоит под громадным тополем и швыряет камнями в ворону, усевшуюся на ветвях.

- Только интеллигент и может это делать, - сказали мне. - Вороны невероятно расплодились. Они и чайки кормятся на помойках и почти полностью вытеснили других птиц, разоряя их гнезда...

Дня через два мне пришло в голову, что дело не только в этом. Пожалуй, интеллигент с камнями пекся не столько об экологическом равновесии, сколько о своей поруганной чести. Я заметил, что проходя под тем же тополем, люди как-то особенно спешат и поглядывают наверх - на ветку с вороньим гнездом. Оказывается, обнаглевшие вороны пикируют на людей, могут и клюнуть.

Дворовых кошек стало меньше. Говорят, их поедают брошенные уличные собаки. Наоборот, собак прибавилось. У станции метро Политехническая, средь бела дня, я наблюдал стаю из восьми крупных одичавших псов. Прямо в глаза бросалось, что это - коллектив, с вожаком и строгой иерархией. Животные казались сытыми... Вообще, лежащую на боку и спящую собаку можно видеть почти у каждой станции метро. Случается, лежат и люди, - и другие проходят мимо или стоят поодаль, не обращая на поверженных никакого внимания.

Меня предостерегали против карманников, орудующих в переполненном транспорте, но я попался на другом. Возвращаясь заполночь от приятеля, я, по тамошнему обыкновению, остановил проезжавшую частную машину. Молодой человек любезно согласился довезти меня со Среднеохтинского до площади Мужества за 50 рублей (меньше двух долларов, днем этот конец стоил бы 40 рублей). Я сел на переднее сиденье с двумя сумками.

- А вы бы, - предупредительно сказал мне водитель, - сумочку на заднее сиденье положили...

Там я, разумеется, ее и забыл, а водитель не напомнил. Потом мне объяснили, что это - стандартный прием, и весьма удобный, ведь прямым воровством такое не назовешь. Пропали дорогой диктофон с важными записями, новые куртка и зонтик.

Целью моей поездки были две конференции: одна - посвященная 60-летию поэта Иосифа Бродского, скончавшегося четыре года назад; другая - ПЕН-клубовская, под названием "Писатель и власть". Обе произвели на меня не самое выгодное впечатление. Любой серьезный предмет, будучи вынесен на обсуждение, открывает простор для спекуляций и пустых разглагольствований, - это, к сожалению, и преобладало. На "бродсковедческой" конференции достойными внимания показались мне только фактологические доклады и рассказы, основанные на воспоминаниях. Так называемые академические сообщения - конференция именовалась научной - изобиловали звонкой терминологией, но были бедны содержательно. Произвол царствовал. Почти любое утверждение можно было заменить противоположным - никто бы не удивился...

ПЕН-клубовская конференция занималась, главным образом,, нарушением прав человека в России - вопросом больным и, кажется, совершенно безвыходным в стране, где государство поставлено над человеком. В резолюции о Чечне руководство не пришло к единому мнению, разом вскрыв всю эту безвыходность. Завершилась конференция двумя мероприятиями: открытием маленького театра при издательстве "Блиц" (бывшем "Советском писателе") и поэтическим вечером в музее Пушкина на Мойке. "Блиц" помещается в знаменитом некрасовском доме на Литейном. Зал театра (его называют Театром книги) рассчитан человек на сорок. Давали неизданную вещь Александра Володина "Кармен, Хосе и автор". Это, собственно, была генеральная репетиция - и даже репетиция репетиции, что усиленно подчеркивали устроители и постановщики в своих речах. Речи переводились на английский для нескольких иностранцев, да так неловко, что мне, из первого ряда, приходилось подсказывать переводчикам.

Выступали иностранцы и на поэтическом вечере на Мойке. Об иноязычных авторах промолчу, но когда дошла очередь до местных, передо мною во всей полноте обнаружилась самая печальная сторона сегодняшней литературы. Вслед за выступлениями нескольких настоящих поэтов начался парад проходимцев. На сцену один за другим поднимались сочинители, нередко именитые, почти все немолодые - и под видом стихов читали постыдный вздор, а зал - аплодировал (лишь одного пытались, что называется, захлопать - прогнать со сцены рукоплесканиями). В который раз я увидел, что за стихи можно выдать (и в этом качестве продать) решительно всё, любой набор слов. Удивительно ли, что поэтам не верят? На заре ХХ века американский мыслитель Торстейн Веблен предрек эпоху показного потребления культуры, - и вот она наступила во всём своем блеске. В культуре господствуют "стервятники" (culture vultures). Разумеется, и на Западе дело обстоит не лучше, может быть, даже наоборот - но это не утешает.

А между тем я и сам как раз издал в Питере книжку стихов (весьма старомодных) - и приехал с мыслью забрать часть тиража. Дважды я читал стихи публично: в музее Ахматовой в Фонтанном доме и в новом Центре современной литературы и книги на Васильевском острове. Друзей и знакомых я не приглашал: хотел посмотреть, много ли народу придет самотеком. Пришло человек по 20-25, включая и знакомых, случайно прослышавших о вечере; на Васильевском были и два представителя печати. Меня утешали: мол, не сезон, все на дачах, оттого и народу мало. Действительно, три года назад в октябре, когда я читал в Фонтанном доме, собрался полный зал, человек 60, и директриса Н.И.Попова говорила мне: "Вас пришли слушать лучшие люди города!" Но утешали меня зря. Стихи и вправду интересуют немногих, притом, самые лучшие стихи. Двести лет назад родился один из величайших поэтов России, Евгений Баратынский, - а в Питере, кажется, никто и не заметил этой даты. Смешно было бы сокрушаться мне... Гость и теперь уже иностранец, я отправился в Александро-Невскую лавру и положил над гробом поэта четыре скромных розы...

На моих выступлениях разошлось около сорока книг; столько же я раздал друзьям, а около сотни хотел привезти домой - и распихал их по сумкам. Ехать из Питера прямо в Хельсинки мне не хотелось: на поезде это стоило бы 1342 рубля, то есть примерно 48 долларов (на автобусе немногим дешевле: 1020 рублей), а через Эстонию, как я уже отметил, - всего 26 долларов, - разница для меня заметная. К тому же, в Эстонии меня ждали. Еще на пути в Питер я выступал там, у меня взяли пространные интервью для телевиденья и радио. И вот я опять трясусь по российским дорогам - к Ивангороду и Нарве. А дороги, нужно сказать, тряские, да и в Эстонии улучшаются не слишком. Опять ночь и таможня. Мои сумки высвечиваются на экране - и человек в хаки зловеще спрашивает:

- Чья литература?

- Моя, - отвечаю, а про себя думаю: давненько я не сталкивался с российским государством.

- Выкладывайте, - говорят мне.

Я выкладываю. Таможенник убеждается, что "книги все одинаковые", после чего совершенно безэмоционально и как-то даже отрешенно произносит два слова:

- Товарные чеки.

Тут, по счастью, я вспоминаю урок, преподанный мне лет пятнадцать назад редактором одного толстого израильского журнала. Напечатав там стихи, я заикнулся о гонораре, на что тот мне веско заметил: - Стихи - не товар.

- Стихи - не товар, - говорю я таможеннику. - К тому же, это мои стихи, я издал их в Питере на свои деньги.

Нужно было видеть, какое презрение изобразилось на лице честного труженика.

- Давайте паспорт, - говорит он мне.

Я протягиваю свою британскую паспортину, и презрение на начальственном лице несколько смягчается - или мне это только почудилось?

Каким облегчением был чистый, опрятный, тихий Таллин после страшного, орущего, грязного, облупившегося и проржавевшего Питера! Автобусы и троллейбусы почти совсем новенькие, аккуратные, с удобными сидениями - и не набитые битком; лица людей, скорее приветливые, чем раздраженные и напряженные... Я гулял с друзьями по улыбчивому, солнечному старому городу, сидел за пивом в уютной отдельной кабинке заведения Hell Hunt (Хель Хуньть), что переводится вовсе не как адская охота, а как серый волк (на вывеске - дата 1653), - и всем своим существом чувствовал, что приобщаюсь к цивилизации. Жизнь общественная и частная не разграничены в Эстонии так резко, как в России. Одна плавно переходит в другую - вернейший признак общества, в котором сначала человек, а уж потом - государство. Здесь всё можно, кроме того, что нельзя - в России же, боюсь, как в советские времена, по-прежнему всё нельзя, кроме того, что можно. Или так мне показалось...

Во дворе православной церкви самодеятельный хор пел русские народные песни - никогда я не видел в России такой самодеятельности, живой и веселой, неподдельной и бескорыстной. Оказывается, в городе проходил фестиваль "Славянский венок". И тут же - у эстонцев - свой фестиваль "Дни старого города". Один не мешал другому, дополнял другой. Чего там только не было! При вас валяют войлочные шапки - на продажу и для собственного удовольствия; при вас, во дворе кирхи, ткут коврики на старинных ручных ткацких станках - и вам дадут попробовать, если попросите... Уличные концерты, кукольные представления, народные промыслы... всего не перечислишь. А по улицам разгуливает Старый Томас собственной персоной, живописный старик к красном камзоле с галуном, опирающийся на палку. Вообще, две общины, эстонская и русская, сосуществуют без видимой неприязни. Повсюду можно смело обращаться по-русски. В советское время было иначе...

И, однако же, настоящая, привычная и, хочется сказать, родная цивилизация начинается по эту сторону Финского залива. Хельсинки - не Лондон и не Париж, но это уже несомненная Европа, без всяких скидок и оговорок. Милый, провинциальный Таллин отступает на задний план, тушуется перед блеском и комфортом финской столицы. В Хельсинки чувствуешь, что все приключения, наконец-то, позади и понимаешь: ты - дома.


Содержание номера Архив Главная страница