Содержание номера Архив Главная страница


"Вестник" №11(244), 6 июня 2000

Василий АГАФОНОВ (Нью-Йорк)

В ПОИСКАХ ДЕМОНА

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в тумане голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?

Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы...
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб, вечно зеленея,
Темный дуб склонялся и шумел.

Говорят, что знаменитый распев Михаила Лермонтова - парафраз восьмистишия Гете. Вот его краткое содержание: "Смерть - это прохладная ночь, жизнь - это знойный день. Уже темнеет, мне дремлется, день утомил меня. Над моим ложем поднимается дерево, на нем поет молодой соловей; он громко поет о любви, я даже во сне слышу эту песню".

Кто теперь установит истину? Бог с ней, но всякий раз, когда слышу я "Выхожу один я на дорогу", душа моя невольно содрогается и встает на цыпочки, будто с неведомых высот заглянули в нее огненные очи. Мне становится отчаянно грустно. Но это несказанно сладкая грусть, когда хочется улыбаться сквозь слезы и о чем-то умолять...

Лето 1841 года, последнего года жизни Лермонтова. И строки эти - из самых его последних, из тех, в которых прозревают судьбу. Прозревают и прощаются. Видно, не раз Михаил Юрьевич избывал свою меланхолию на ночной пятигорской дороге. Оттого и кремнист его путь, что проложен подножьем Машука, оттого и блестит, что открыт звездным говорам.

Один в ночи. Один в пустыне. Один в судьбе. Тиха ночь, пустыня, внемлющая Богу. Пустыня...

Странно - пустыня, пустота, ничто внемлет Богу. Вряд ли оговорка. У поэтов оговорок не бывает. А кому в этой провиденциальной тишине внемлет Машук и всякое живое дыхание? И самое главное - кому внемлет Михаил Юрьевич? Коль не Богу, то уж не Демону ль? Конечно, не тому, с серой и адским пламенем, а тому, песни которого слышал всю жизнь, вдохновляясь "прохладной ночью". Да и не в последний ли раз вышел в прохладную ночь, в свою заговариваемую судьбу?

В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в тумане голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?

Еще раз вдохнуть красоту мира, но красоту как бы остановившейся, задумавшейся жизни. Оттого и торжественно в небесах, что не нарушает их покой суета и мелочь дневных забот. Чисты они и холодно надмирны. Но поэтическая сила проницает эти торжественные небеса. Поэт видит голубой сон Земли. Он видит то, что человек впервые и воочию увидит только через сотню с лишним лет: окутанную голубым туманом голубушку Землю. Но торжество красоты, эта явленная и примиряющая гармония - там, в звездной выси, а поэт здесь, на пятигорской дороге, кружащей подножьем Машука. И на душе у него вовсе не торжественно и совсем не чудно. Ему больно, ему трудно. Может, от сожалений, от ложных ожиданий?

Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!

Но от жизни он уже ничего не ждет. Многие ль избывают жизнь к 27 годам? Да и ценности большой в ней более не видно: в настоящем - больно и трудно, в прошлом - не жаль этого прошлого, ничуть. Закончилось, ушло. Ну, а будущее? Будущее как будто бы прокламируется: ищу свободы и покоя. Но для чего? Для того только, чтобы забыться, заснуть? Разве не довольно для этого одного покоя? Однако раз сказано - ищу свободы и покоя, значит, необходимо.

И невольно вспоминается другое о жизни признание - грустное, трезвое и четкое: "в жизни счастья нет, а есть покой и воля". Вот эту завещанную вольную волю и ищет Михаил Юрьевич в своем забытьи. Он готовится заснуть, забыться, почти принять смерть, но как бы обретя в ней прохладную жизнь:

Но не тем холодным сном могилы...
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб, вечно зеленея,
Темный дуб склонялся и шумел.

Желать такого сна может только человек, уже все в жизни совершивший. Или ясно осознающий невозможность дальнейших свершений. Это похоже на заклинание... смерти. Да, сквозь сон смерти хочется слышать песнь жизни, самую сладкую ее песнь, о любви. Но все слабее и слабее верится в эту песню. Так пусть же хотя бы зеленеющий вечно дуб клонится над моей могилой вечно - опять заговор, заговор времени. Смерти нет, пока есть время - пусть хоть его шум услышит мое слабеющее ухо. Все тише, все тише... Тише.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница