Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #11(244), 6 июня 2000

Марина ХАЗАНОВА (Бостон)

МОЯ РОДОСЛОВНАЯ

(Окончание. Начало см. в "Вестнике" #11(244), 2000)

Поездка в Херсон произошла через год после белорусской. Я села в поезд Москва-Одесса и через полтора суток оказалась в маленькой квартирке моей институтской подружки. Она хорошо знала моих родителей и часто бывала у нас дома. Родители относились к ней с симпатией, подкармливали и наставляли её. Теперь моя Ирка была главой многочисленного семейства. Муж, сын, невестка и внучки любят и слушаются её. Из смешной девчонки с авантюрными наклонностями она превратилась в седовласую, но всё ещё моложавую матрону, властную и строгую.

Ирка, как и Арон, в душу не лезла. Только спросила, хочу ли я ехать в Херсон одна или с ней. Услышав ответ, она от меня отстала. Через пару дней я уехала на автобусе. Со мной было три фотографии из семейного альбома: дом деда, где родилась мама, его портрет и портрет мамы и её сестры. Все фотографии относились к 1907 или 1908 году и были из семейного альбома, который мама подарила мне перед отъездом в эмиграцию. Я часто всматриваюсь в лица моих дядей и тётки. Мама мне часто рассказывала о них в наши беспросветные времена после папиного ареста. Это был другой мир, не похожий на наш тогдашний в коммунальной квартире с соседями. Одна из соседок вечно подслушивала под дверью и кричала маме, врачу-туберкулёзнику, не раз спасавшей её тяжело больного мужа, что лечиться у евреев опасно: отравить могут.

Наши две смежные комнаты не давали покоя этой "даме". Уж очень ей хотелось их заграбастать: по какому такому праву семья врага народа всё ещё живёт в них?!

Альбомы уносили нас с мамой в ту эпоху, когда мужчины ходили с тросточками, девочки носили длинные платья, а гувернантки строго следили за манерами детей и обучали их французскому.

Когда после ареста отца гэбешники делали у нас обыск, они начали страдать и изнывать, увидев мамины семейные альбомы. Дело в том, что в альбомах была масса открыток, присланных братьями маленькой сестрёнке-всеобщей любимице. Братья жалели младшую. Ей было всего два года, когда умерла мать. Отец делал всё для воспитания детей, но был слишком занят и вообще строг с девочками. Не хотел, а может, не умел их баловать. А братья баловали, особенно после того, как умер от туберкулёза младший брат Муля.

Семья Софии Зиновьевны Медведевой. Самая младшая - моя мать София. Сидят ее братья Яков и Лев, у них на руках старшая сестра матери Маруся. 1910 г.

Теперь вот гэбэшникам предстояло прочитать ироничные, шутливые послания братьев маме и её старшей сестре Марусе. Через полчаса они обалдели, плохо разбирая почерк и совсем не понимая приписок по-французски и по-немецки. Тогда они попросили маму читать для них. "Вам надо, вы и читайте". Тяжело вздохнув, "гости" сунули все альбомы в мешок и унесли с собой. Правда через некоторое время вернули, и мы снова радовались, рассматривая фотографии и читая весёлые послания.

Никого, кроме мамы, в то время из семьи в живых уже не было. Семью разметала революция и уничтожила гражданская война. Повезло только старшему Абраму, уже задолго до революции жившему во Франции и так никогда в Россию не приехавшему.

Два других брата, Яков и Лев, приехали незадолго до революции из Льежа, чтобы помочь отцу закрыть дело, продать дом, так как вся семья собиралась уехать за границу. На этом настаивали братья. Они получили блестящее образование в Бельгии, чувствовали себя там свободными людьми и не хотели опять возвращаться хоть и в обеспеченную, но несвободную жизнь с пресловутой чертой осёдлости и погромами.

Из семейных планов ничего не вышло. Слишком поздно решились: началась революция. Сестра Маруся в самый разгар гражданской решила уехать со своим женихом через Одессу. Пароход был взорван. До конца дней своих мама не знала, кем. Власть в городе менялась каждые несколько дней. Здесь перебывали все, включая немцев, петлюровцев, большевиков и прочих разных "шведов".

Брата Якова взяли заложником большевики, обещали скоро отпустить. Он уже никогда не вернется.

Когда через несколько дней власть в городе сменилась в очередной раз, мамина подружка, возлюбленный которой разбирал подвалы ЧК, привела её туда. Там стояли огромные холщовые мешки, туго набитые бумагами. Приятель подружки разрешил маме рыться в этих мешках. "Дело твоего брата, наверняка, в одном из них", - пояснил он.

Они проискали всю ночь. Нашли его дело с краткой пометкой: "расстрелять". Якову было задано два вопроса: 1. Вы за революцию? 2. Вы за Советскую власть? На первый он ответил положительно, на второй - нет. Не знаю, спасли ли бы Якова какие-либо другие ответы. На всех других делах, которые попадались маме, она видела ту же самую пометку: РАССТРЕЛЯТЬ.

Оставаться в Херсоне больше не было сил. Дед, мама и Лев переехали в Москву. Стали приходить в себя, но Лев, их единственная опора и поддержка, работавший юрисконсультом какого-то крупного учреждения, умер из-за пустяка. Порезал палец и получил заражение крови, с которым истощенный до предела организм не смог бороться.

Мой отец появился в маминой жизни через несколько лет после этого. Тогда она жила со своим отцом и подругой в коммунальной квартире,где пустовала одна комната. Однажды на общем собрании жильцов им объявили, что в эту комнату хотят вселить участника гражданской войны, студента рабфака, сознательного гражданина Майского и его супругу. "Несознательные" мама и её подружка Маргоша подняли по две руки против. Их долго стыдили, а Майского всё равно вселили.

Много раз я спрашивала родителей: "Ну, как случилось, что отец, щёголь и "первый парень на деревне", бросил свою первую жену (судя по фотографиям, весьма привлекательную особу) и женился на маме, парии, женщине с грустными глазами, неулыбчивым лицом и строгой причёской?" Папа всё время говорил о мамином обаянии, необыкновенном уме и полном к нему в период ухажёрства равнодушии. Мама - о папиной напористости, о его умении защитить, о его желании слушать и понять.

Потом в их жизни было всякое и далеко не всегда радужное: иногда обиды, боль, непонимание, ссоры.

Но всё равно они были далеко не худшей парой. Оба очень любили нас с братом и семью в своей жизни считали главным.

С фронта и из лагеря папа писал маме удивительные письма, полные любви и бесконечного уважения. Когда они оба были на пенсии, папа по-прежнему внимательно слушал мамины рассказы о книгах, политике и жизни вообще. Под её влиянием он под конец жизни понял всё про власть Советов, радовался, что и его дочка, и его внучка не живут больше под бдительным оком этой власти.

Мама, с самого начала по понятным причинам эту власть не любившая, в страшные военные и послевоенные годы спасала сотни больных туберкулёзом и тащила всю семью в годы папиной отсидки. Не жаловалась никогда, но и почти никогда не улыбалась. У нее уже был в полном разгаре артрит, полученный во время войны в г. Кирове, где она работала военным врачом. Времени у неё никогда на себя не было: ни тогда, в войну, ни после. Артрит мама запустила, и потом, кроме лошадиных порций гормонов, ей уже ничего не помогало. Праздников в той нашей жизни после ареста отца было мало. Не было денег, не было сил, не было желания. Мама жила, стиснув зубы. Иначе не выжили бы. Она копила деньги на посылки отцу в лагерь, кормила и одевала нас, как могла, не давала брату бросить институт, а мне помогала с русским и французским языками. Больные и коллеги обожали её. Я маму очень любила и немного побаивалась.

Она терпеть не могла сюсюканья, никогда не вступалась за меня, когда брат "заигрывался", а я орала во всё горло. Сердитая, вечно спешащая, она прибегала из кухни и требовала: "Можете перегрызть друг другу глотки, но я требую, чтобы было тихо". В будущем мне такая формулировка помогла. Я научилась не очень часто жаловаться или, по крайней мере, выбираться из проблем самостоятельно.

После моего замужества наши с мамой отношения осложнились. Однако рождение ее первой внучки всё поставило на свои места. Маленькая Маринка, которую мама прозвала Тюпкой, была радостью родителей, их заботой и постепенно стала главным в их жизни.

И всё-таки именно мама больше всех поддерживала моего мужа, когда он решил эмигрировать. Она отвергала все мои колебания, сомнения, муки, хотя знала, что никогда больше не увидит ни Тюпу, ни меня. Слишком сильно сидело в ней её прошлое, и она не хотела такого будущего для своей внучки.

Умерла мама через три года после нашего отъезда от воспаления лёгких, сгорев за считанные дни. До этого мы писали друг другу длиннющие письма. Она - грустные, я - искусственно бодренькие. Но обе мы не писали правду. Насколько ей плохо, я читала между строк. Думаю, что она тоже понимала многое в моей тогдашней жизни. Но очень надеюсь, что не всё. Я в тот период помирала, потому что не из книг, а на собственном опыте почувствовала, что такое ностальгия, и потому что ничего не понимала и не принимала в той моей американской жизни.

Мамина смерть совсем вогнала меня во мрак. Непреходящее чувство вины за отъезд не отпускало ни на йоту до первой поездки в Москву, до первого похода на Ваганьковское кладбище в августе 1987 года, когда впервые эмигрантам разрешили приехать на родину на десять дней в качестве туристов.

Ну, а теперь мы разговариваем здесь, на кладбище новоанглийской деревушки. Мама до сих пор считает то решение правильным, радуется, что брат с семейством тоже эмигрировал. Так, по крайней мере, я слышу её и уже больше не возражаю как раньше: "Конечно, для Маринки и внуков лучше. А для меня?" Теперь возражать поздно. Сложилось так, а не иначе. ...

* * *

И вот я в Херсоне. На автобусной станции куча лихачей, готовых свезти тебя, куда угодно. Я прошу в гостиницу "Киев", которая находится в центре города. По дороге спрашиваю водителя о краеведческом музее и городском архиве. Архив, оказывается, в двух кварталах от гостиницы. Бросив сумку и не успев ужаснуться рваным простыням и грязному туалету, бегу в архив. Дежурный бесстрастно сообщает мне, что приёмные дни в понедельник и пятницу. Сегодня, увы, вторник, и я испытываю отчаяние. Мне предлагают поговорить с заместительницей заведующей. Я сажусь в приёмной и жду, когда она освободится. Перебираю свои фотографии и вдруг по какому-то наитию показываю ту, на которой дом, секретарше:

- Скажите, пожалуйста, вы случайно не знаете такого дома в Херсоне?

- Знаю, - спокойно отвечает девушка. - Это дом купца Медведева на улице Петренко. Там филиал нашего архива.

Видимо, мой взгляд был столь странен, что девушка побежала за заместительницей заведующей. Через пару минут я уже сидела у неё в кабинете. Элла Борисовна внимательно изучила фотографии, признала их подлинными и стала меня расспрашивать. Ещё через десять минут мы уже сидели у самой заведующей. Та была чуть официальней и сдержаннее. Спросила, не приехала ли я забирать дом. В её вопросе не было удивления, но я оторопела и поспешила заверить, что только хочу его увидеть.

Мой дед Зиновий Маркович Медведев. Москва, 1930-е гг.

В кабинет позвали архивиста Диму, попросили его поводить меня по городу, а потом отвести в дом деда.Улыбчивый, всклокоченный очкарик вызвал у меня огромный прилив нежности. О лучшем поводыре я и не мечтала. Долго-долго мы бродили по городу, основательно подпорченному советской властью и сильно разрушенному немцами. И всё-таки что-то сохранилось. В городской думе - художественный музей, в дореволюционном банке - опять банк, в одной из старейших гимназий - педагогический институт. Наконец, мы вышли на улицу Петренко, которая оказалась рядом с Днепром. "Дому здорово повезло. Если бы он был в центре, шансов уцелеть у него бы не было", - воскликнули мы с Димой хором. А я сразу связала ещё две ниточки. Дед ведь торговал лесом, ему нужно было иметь склады на Днепре, вот и дом свой он построил рядышком.

Когда мы подошли к концу улицы, я сразу узнала дом. Скорее, это был не дом,а особняк: огромный, каменный, выходящий на две улицы, с лепными раковинами и веерами на фронтоне и цифрами на самом верху под крышей: 1900 г. Ахать времени не было. Нас ждали и сразу повели по всем комнатам, показывали. Я без удержу щёлкала аппаратом, пытаясь за этим действием спрятаться, не расплакаться, не закричать. Через два часа мы ушли, предварительно договорившись о встрече на завтра. Сотрудницы обещали записать на плёнку, что они знают о доме, а я-что знаю о семье. Мы с Димой снова вышли в центр. На моё приглашение где-нибудь пообедать он беспрерывно отнекивался, и мы продолжали гулять, говорить. Я была бесконечно благодарна ему, так как боялась остаться наедине со своими эмоциями. Дима рассказал мне, что случившееся с моим дядей Яковом очень похоже на то, что произошло с братом известного художника-авангардиста Д.Бурлюка. Тот шёл по херсонскому бульвару, в приличном костюме и шляпе. Его тоже, как и Якова, взяли заложником, и его тоже больше уже никогда не увидели.

Дима показал мне красивое красно-белое здание, в котором до революции был банк, а в годы гражданской помещалось ЧК. Может быть, в этих подвалах расстреливали херсонцев? Перед моими глазами опять возникли серые холщовые мешки. Мы постояли, помолчали. Даже курить не было сил.

Чтобы отвлечь меня, Дима стал рассказывать о бурной литературной жизни Херсона в начале века. В предреволюционные годы здесь жил Д.Бурлюк, и к нему наведывался частенько В.Маяковский. Верховодил в авангардистских кружках поэт Кручёных. Позднее Херсон прославил родившийся здесь Борис Лавренёв. Теперь в его особняке Литературный музей.

Наконец, я не выдержала и, валясь с ног, стала опять умолять Диму зайти что-нибудь перекусить. Мило и застенчиво улыбаясь, он объяснил мне, что на свою зарплату обедать вне дома не может."Димочка, это же было моё приглашение", - жалобно проскулила я. Нам обоим было неловко.

Ну, почему один из лучших специалистов в архиве, человек с высшим образованием, отец двух ребятишек, мать которых тоже с высшим образованием и тоже работает, не может себе позволить скромно пообедать в кафе, где полный обед стоит не больше двух долларов?

Поздним вечером я вернулась в гостиницу и бросилась на кровать. Ночью передо мной плыли огромные кафельные печи в дедовском доме. У первой, коричневой, стоял дед и, прислонившись к печи, грелся. У той белой, с розовыми ангелочками, прыгали и резвились мама и Маруся, у третьей - тоже белой, но построже, сидели мамины братья-усачи и тихонько подтрунивали над гувернанткой в пелеринке и строгой шляпке. Я покровительственно облетела всех, широко улыбаясь и радуясь, что мне, наконец, удалось их всех соединить: "Ну, видишь, Медведица, (так мы с братом называли маму) всё получилось, а ты говорила, что невозможно", - шептала я ей.

Наутро я помчалась в "большой" архив. Там женщина, занимающаяся архивом, связанным с лесообрабатывающей отраслью, сказала, что хорошо помнит имя лесопромышленника Марка Медведева. Оно встречалось ей много раз. "Так это же отец моего деда. Дед ведь был Зиновий Маркович!" Ещё одна ниточка, ещё один узел...

Потом я долго просматривала списки выпускниц двух женских гимназий за 1918 год. Увы, маму я в них не нашла. В те годы в городе было четыре женских гимназии, но других списков, к сожалению, в архиве не сохранилось.Однако я совсем не жалела о часах, проведённых там. Рядом с фамилиями гимназисток стояли графы: социальное происхождение, вероисповедание, год рождения. Оказалось, что большинство девочек были из купеческих и мещанских семей и иудейского происхождения. Дворянки и крестьянки, православные и протестанты были в абсолютном меньшинстве. Все графы были заполнены невероятно красивым и чётким почерком. Я быстро обнаружила такие предметы, как этика, основы морали, иностранные языки и чистописание. Почти у всех гимназисток по последнему предмету были пятёрки. Мне всегда попадало от мамы за почерк, и теперь я ещё раз убедилась, что окончить Херсонскую гимназию и не уметь писать разборчиво и красиво не было никакой возможности.

Днём я отправилась в "маленький" архив, к деду. На сей раз сотрудницы вышли меня встречать на порог дома. Мы поднялись по мраморной лестнице, которая там сохранилась с дедовских времён. Потом снова постояли в огромном зале с изразцовой печью и снова прошлись по всем комнатам. Теперь я задирала голову к потолкам. По лепнине я видела, какие комнаты были поделены на две. Но даже при новой планировке в каждой было по одному или по два огромных старых окна. Все полы, к сожалению, были покрыты линолеумом, хотя во многих комнатах сохранился паркет.

Мы долго гадали с "девочками", где были спальни, где был дедовский кабинет. Разногласия вызвал большой зал.

- Я думаю, что здесь ваш дед давал балы, устраивал приёмы,-сказала Любовь Анатольевна, заведующая филиалом, милая невысокая блондинка с доброй улыбкой и ямочками на щеках.

- Это невозможно, - возразила я. - Очень скоро после переезда в дом умерла моя бабушка. Дед больше никогда не женился. И нравы в семье были довольно строгие.

Но то, что это была гостиная, где собиралась вся семья, ни у кого сомнения не вызывало. Потом мы спустились в подвал. Он шёл подо всем домом, был такой же высокий и основательный, как и первый этаж. Здесь стояло множество стеллажей, забитых архивными папками.

- Ну, что хранил ваш дед в этих подвалах? - вопрошала Любовь Анатольевна.

- Может быть, тут жила кухарка и другая прислуга?

- А я думаю, что тут ваш дед хранил запасы провианта и вина, - предположила Любовь Анатольевна.

Я опять засомневалась, особенно, по поводу вина. Дед был человеком верующим, строгим, почитающим традиции. Но возражать не стала, толком ничего не зная о быте семьи.

Потом мы вышли во двор. Любовь Анатольевна, начавшая работать в архиве в конце шестидесятых, застала там ещё бассейн и фонтан. Это было новостью для меня. Ни бассейна, ни фонтана в маминых рассказах я не помню, но в то же время крепко сомневаюсь, что их соорудили позже обитавшие здесь попеременно поликлиника, финансовый техникум или общежитие этого техникума.

Теперь в асфальтированном дворике от былого богатства остался огромный дуб и невероятной красоты чугунная решётка, замыкающая всё пространство. Маленькая собачонка, хозяйствующая во дворике, не испытывала ко мне никакого пиетета и неистово лаяла, явно не желая уступать свои владения. Я успокоила ее насчёт моих намерений, и мы вернулись в дом, в кабинет Любови Анатольевны.

Здесь стали записывать на магнитофон наши рассказы. Все сотрудницы архива, кроме одной, - выпускницы Московского историко-архивного института. Работают они здесь по 15-25 лет. Им нравятся поиски архивных материалов, они доброжелательно относятся друг к другу и прижились в доме. Радуются, что он взят государством под охрану как исторический памятник. Уже пару раз они делали косметический ремонт, но не капитальный, так как каменный особняк был построен на века.

Заведующая одним из отделов Алла Николаевна, высокая, черноволосая, с большим пучком на голове и в белой кружевной кофточке, рассказала, что в большом зале они проводят встречи, семинары, чтения. Здесь же они празднуют дни рождения, новогодние вечера, годовщины свадеб и множество других приятных событий.

Поразила меня реплика молодой миловидной женщины, инженера-технолога по специальности. Её прислали в архив из бюро по найму. Работа в архиве смущала Людмилу, и она сомневалась, стоит ли соглашаться на нее. Но поднявшись по мраморной лестнице и войдя в дом, поняла, что будет работать здесь. "В этом доме какая-то особая аура", - тепло подытожила она свой рассказ.

Мои собеседницы говорили о том, что почти всегда во время встреч, педагогических чтений люди спрашивали их, кто жил в этом доме раньше. Из поколения в поколение сотрудники передают друг другу: здесь жил купец 2-ой гильдии Медведев. На этом их сведения кончаются. Людмиле Анатольевне старые сотрудницы рассказывали, что в начале шестидесятых тоже кто-то приезжал из Медведевых. Но общения с ними вроде бы не было.

Теперь пришёл мой черёд рассказывать об этом визите, так как я знала, что это были мои родители. Маму тянуло в Херсон давно, но жизнь не давала ей передышки. Наконец, родители выбрались. Побродили по Херсону, нашли дом, но я даже не уверена, что заходили внутрь. В то время мама не очень хотела распространяться про свою семью. Вернувшись, она рассказала брату и мне, что дом снаружи вполне сохранился. Но тогда я не запомнила названия ни улицы,ни учреждения, которое в нём размещалось. Запомнился только херсонский арбуз, привезённый родителями. По маминым словам, херсонские арбузы - лучшие на свете. Этот же был абсолютно белый и безвкусный. Долго после этого злосчастного арбуза все подтрунивали над мамой. Но я собого значения маминой поездке в Херсон не придала. Всё это было тогда далеко от меня. Меня захлёстывали "глобальные" темы: самиздат, демонстрации на Пушкинской, начавшиеся суды над диссидентами.

Только теперь мамина поездка в Херсон так же, как и папина "непоездка " в Стайки, стали для меня абсолютно понятны. Маме не нужно было порывать с прошлым. Советская власть отдирала его от неё насильно, кусками. Разодрав плоть, власть не сумела всё-таки добраться до души. Мамина цепочка оказалась без разрыва. Она не дала обмануть себя, не приняла навязываемых ей правил игры. Поэтому все попытки Софьи Власьевны (как в те годы многие называли советскую власть) оказались зряшными. Мама всё выдержала, состоялась, оказалось личностью. И ей не важно, в какой земле лежать.

Земля везде примет её и, уверена, будет ей пухом.

Ну, а мне ещё надо ответить на многое, многое связать. Не знаю, могут ли мне в этом помочь мои старики. Но я их всё-таки спрошу, попробую...


Содержание номера Архив Главная страница