Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №11(244), 23 мая 2000

Наум БАСОВСКИЙ (Ришон-ле-Цион, Израиль)

ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

В нашем журнале (#8 от 11 апреля 2000 г.) была напечатана заметка Юрия Колкера "Свободный стих" о творчестве израильского поэта Наума Басовского, которому не так давно была присуждена премия русской секции Союза писателей Израиля. "Личность автора," - писал Ю.Колкер, - "рельефно прорисована в его книге. Эти стихи написаны человеком не богемным, не кружковым и не честолюбивым, а человеком, взявшим на себя весь без изъятия груз невеселой будничной жизни..." Сегодня мы публикуем подборку стихов Наума Басовского и предлагаем читателю вынести свое суждение о творчестве поэта.

* * *

Запах конского пота и свежего сена в телеге, 
и Абрам-водовоз мускулист, проспиртован и потен, 
и, свисая с телеги, качаются длинные слеги, 
и по крошечной тени легко догадаться, что полдень. 

Я совсем еще мал - мне не больше, чем пять с половиной; 
я не знаю о жизни, но верю в ее обещанья, 
и качается небо, и, словно дитенок совиный, 
я, не видя, смотрю в беспощадное солнце Тянь-Шаня. 

...Как недавно - вчера! - не кончаясь бежала дорога, 
но в попытке коснуться упрешься в стеклянную стену. 
Вот и минула жизнь - или так ее, в общем, немного, 
что не нужно усилий представить прощальную сцену: 

по настилу моста простучат частоногие кони, 
и душа опечалится стуком настойчивым этим, 
и Абрам обернется - поводья в огромной ладони: 
- Потерпи, золотой, потерпи - уже скоро доедем!.. 

                       Июнь 1993 г. 

                       
                      * * * 
Такого рода истории довольно обычны тут; 
частность деталей только шлифует сюжеты расхожие; 
например, она - еврейка, он, ее муж, - якут, 
их дети - конечно, евреи, но скуластые и раскосые. 

Все они обожают питы и луковый суп; 
дети слегка посмеиваются над ивритом родителей; 
якут примеряет кипу; впрочем, не в этом суть, 
а суть в той жизни, которую они впервые увидели. 

Конечно, Ришон-ле-Цион - вовсе не Магадан: 
пальмы, цветущие кактусы, плюс десять кажутся холодом; 
впрочем, и это не суть; просто поближе ко льдам 
жизнью считался зазор меж наковальней и молотом. 

Семья садится в автобус и едет в Иерусалим; 
они снимаются в Старом городе и на фоне дворца Давидова; 
и вдруг понимают, что все это никогда не будет своим, 
и этого достаточно, чтобы им никто не завидовал. 

                         Декабрь 1993 г. 

                         
      ПАМЯТИ Б.А.СЛУЦКОГО 

Мне рассказывали, что Борис Абрамыч 
носил складной брезентовый стульчик - 
он жил в Москве в доме без лифта 
чуть ли не под самою крышей. 
Подымается на один этаж, разложит стульчик, 
посидит, пока не наскучит, 
снова сложит стульчик и не спеша подымается выше. 

И никому не жаловался, и ни у кого не просил 
никаких поблажек и привилегий, 
а чтобы изношенное сердце слегка привести в порядок, 
бормотал на ходу Незнакомку 
или Песнь о вещем Олеге 
или, если в плохом настроении, 
что-то из потайных тетрадок. 

А лежали эти тетрадки в ящике из-под тушенки где-то 
в темном чулане, 
а сверху стояла кухонная посуда. 
И стихи жили в ящике, словно евреи в гетто: 
рождались, учились, взрослели, создавали семьи, 
работали и умирали, не выходя отсюда. 

И вот Борис Абрамыч идет, 
сколько хватает дыханья, бормочет, 
вспоминает жизнь, удивляясь просто тому, что выжил, 
разложит строчку на отдельные слова, 
словно на прочность проверить хочет, 
сложит строчку чуть-чуть по-другому 
и опять подымается выше. 

                        Декабрь 1993 г. 

                        
           * * * 
           
История - дух, ощущение лада, 
где все уложилось, как надо, - 
не как мы мечтали, не как мы хотели, 
а как получилось на деле. 

И в этом ладу, в этом мощном потоке 
фрагменты круты и жестоки: 
убийства и войны, наветы и казни, 
века нищеты и боязни. 

История - дух, голограмма, 
                          и кроме 
несчастий увидишь в объеме 
другие фрагменты, другие примеры - 
столетья упорства и веры. 

Но все это было не с нами, а с ними - 
с людьми совершенно иными. 
Мы были плодами не здешнего сада, 
не этого духа и лада. 

Тогда не пойму, из какого же праха 
растет во мне семя Танаха; 
в характере, в стиле, в укладе - 
                              откуда 
дотошная вязкость Талмуда? 

Не падкий на блага, на славу не падкий, 
я льщу себя просто догадкой: 
я там был приемыш, а здесь я наследник, 
пусть даже из самых последних... 

                                  Май 1995 г. 


         * * * 

Под ногами бетонная плитка, 
и крылечко шагах в десяти... 
Отворил потихоньку калитку 
и стою, не решаюсь войти. 
И неплотно смыкаю ресницы, 
чтобы видеть цветы и траву, 
понимая, что все это снится 
и, однако же, все - наяву. 
Эта пропасть совсем не бездонна, 
как различие ночи и дня: 
я стою у беззвучного дома 
и не знаю, кто встретит меня - 
то ль жена, только много моложе, 
то ль хозяин, что умер давно, 
то ли я, сновиденье итожа, 
сам себе посигналю в окно 
и взбегу на крыльцо, не страдая, 
обнимаясь и радуясь всласть, - 
и потом наяву зарыдаю, 
зарыдаю, что жизнь пронеслась... 

              Январь 1996 г.


        ЕВГЕНИЙ ЛЬВОВИЧ ШВАРЦ 

Евгений Львович Шварц, застенчивый и грустный человек, 
рассказчик был такой, что люди подымали кверху палец. 
Он тихо говорил, почти не подымал отечных век, 
печален был сюжет, печален был герой - а все смеялись. 
Потом он открывал еврейские печальные глаза 
и взглядом обводил собравшихся за дружеским застольем. 
- Ну, ладно, - говорил, - прошибла и меня уже слеза; 
ах, милые мои, умеющий смеяться - не застонет. 

Евгений Львович Шварц медлительный, спокойный человек, 
был сказочник такой, что люди, от восторга холодея, 
в театрах и в кино стремительно осознавали век, 
в котором жить пришлось, по участям героя и злодея. 
А он в своем дому, в сообществе бумаги и чернил, 
за письменным столом из кирпичей для тюрем строя терем, 
- Посмейтесь, - говорил, - посмейтесь и поплачьте, - говорил, - 
ах, милые мои, тот, кто способен плакать - не потерян. 

Евгений Львович Шварц, создатель уникального письма, 
в котором смыслы слов дробились, умножаясь постепенно, 
герой слегка смешон, злодей ужасен и смешон весьма, 
и все в руках любви - как это и бывает повседневно... 

                              Февраль 1996 г.


              * * * 

Пройти от остановки по жаре 
под солнцем раскаленно-монотонным - 
под гнетом бестелесно-многотонным 
трехдневного хамсина в сентябре. 
Дойти. Из холодильника извлечь 
в момент запотевающую банку. 
Попить пивка. Попасться на приманку: 
на час, чтобы прийти в себя, прилечь - 

и провалиться в сон или не сон - 
в разлом времен, 
в исход почти летальный - 
себя увидеть в кухне коммунальной 
и знать, что дом до окон занесен. 
что длится бесконечная зима, 
которая ни в чем не виновата, 
а просто нет отсюда мне возврата, 
и нужно жить и не сойти с ума, 
и выйти с непокрытой головой 
во тьму и снег совсем не для забавы, 
и, сдерживая сжатыми зубами 
из подсознанья восходящий вой, 
увидеть стайку ледяных осин, 
услышать на углу трезвон трамвая, - 

внезапно всплыть и, глаз не открывая, 
пробормотать: как хорошо - хамсин!.. 

                         Май 1996 г.

                         
                    * * * 

После пыльного щебня крутых и прерывистых троп, 
после пищи случайной и жажды вблизи водоема - 
молодое вино, сыр, маслины, лепешки, укроп, - 
что еще пожелаешь для позднего ужина дома? 

Время близится к ночи, и стол наш накрыт на двоих. 
Время тихой беседы и еле заметного хмеля. 
И уходят заботы из будней моих и твоих - 
отлетели они, отболели они, отшумели. 

И недаром у нас на столе молодое вино, 
чудо рук человеческих, равно и чудо природы. 
Терпковато оно, и чуть-чуть мутновато оно, 
и невнятно оно, как и мы в наши юные годы. 

Но когда поживешь на земле и натерпишься всласть, 
ощущаешь под вечер особую прелесть в канонах: 
забирают над нами почти необъятную власть 
желтый сыр, и трава, и лепешки с камней раскаленных. 

                          Февраль 1998 г.

 
                 * * * 

Прожив достаточно долго 
в среде, не совсем безвоздушной, 
подбить попробуем бабки, сделав начет и вычет. 
Придется признать, что люди в массе своей равнодушны 
и не придут на помощь, когда это нам приспичит. 

Впрочем, и мы-то сами точно такие же люди, 
как те, которые слева, и те, которые справа. 
Придется признать, что люди в массе себя лишь любят, 
и ничего не скажешь - имеют на это право. 

Любят смотреть сериалы и петь банальные песни, 
верить легендам и слухам, особенно с чудесами... 
Придется признать, что люди в массе неинтересны - 
ровно в такой же мере, как неинтересны мы сами. 

Вокруг, куда ни посмотрим, наблюдения сходны; 
но чтобы они плотнее были с реальностью слиты, 
придется признать, что люди изредка превосходны; 
впрочем, эти же люди наиболее беззащитны. 

                        Май 1998 г. 


Леониду ЧЕРКАССКОМУ 

Стали на склоне судьбы двуязыки, 
будни ее - не круиз и не тур: 
не объяснить проживанье на стыке 
двух географий, религий, культур. 

Слишком уж многое выглядит скрытым, 
словно плывешь и не чувствуешь дна. 
Не сочетаются с четким ивритом 
русской просодии полутона. 

Глупо, однако, насупливать лица: 
что уж не так происходит с тобой? 
Разве любая судьба не двоится 
белым и черным, как столб верстовой? 

Нашему времени мы не владыки, 
но ведь не скажешь - особая стать: 
все на земле проживают на стыке 
жизни и смерти, 
так что же роптать? 

                 Апрель 1999 г. 

                 
             * * * 
                            В.
 
Надоели бесконечные повторения. 
Что такое настоящая новизна? 
Первая любовь. Первое стихотворение. 
Впервые увиденная страна. 

Но мчатся годы, ушами прядая; 
порой оглянешься - Боже мой! 
Похожи любовь третья и пятая, 
не говоря уже о седьмой. 

Стихи становятся все изощреннее, 
словно бельгийские кружева. 
Но если убрать покровы иронии, 
остаются стершиеся слова. 

А что происходит с чужими странами? 
Возвратишься, схлынет напор суеты, 
и на снимках не покажутся странными 
одинаковые соборы, замки, мосты. 

Редко кому дано озарение, 
когда новизной бросают в дрожь 
единственная любовь, 
последнее стихотворение, 
место, где каждодневно живешь... 

                           Сентябрь 1999 г.

Содержание номера Архив Главная страница