Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #11(244), 23 мая 2000

Лола ЗВОНАРЕВА (Москва)

"ВЕСЕННЯЯ БУРЯ" ТОМАСА МАННА ...

Смешон человек, который только потому, что у него есть сила, пускает ее в ход против права и разума. И если сегодня он еще не смешон, то в будущем непременно станет смешон, а мы смотрим в будущее.

Томас Манн "Иосиф и его братья"



Шестнадцатилетний гимназист Томас, сын недавно умершего потомственного коммерсанта, владельца хлеботорговой фирмы, члена сената города Любека, держал в руках первый номер гимназического журнала "Весенняя буря". Отважный юноша бросил вызов окружающему его мирку самодовольных бюргеров. Он назвал их любимый Любек "миром запыленных мозгов, невежества, чванной ограниченности", сравнив его с "покрытым пылью газоном". И Томас верил - не только он один и три его соавтора по журналу, а весь старинный Любек ждет весенней бури. Верит в то, что гимназиста Томаса Манна ожидает удивительная судьба. Недаром он еще два года назад, тайно от родителей, подписал одно из своих писем - "Томас Манн, лирико-драматический поэт..."

А пока Томас торопил время и быстро уставал от замкнутого мира гимназии. Здесь он чувствовал себя словно запертым в многолетнем карцере. Толстые стены гимназии, воздвигнутые еще в XVI веке, мало чем отличались от тюремных.

Конечно, на улице все было иначе. С Балтики часто дул свежий, прохладный ветер, чуть отдающий морскими водорослями. Но ветер проникал далеко не во все узкие, мощенные крупным булыжником улицы торгового Любека.

Томас скучал по фамильному особняку, проданному после смерти отца. Окно его комнаты тогда выходило в ухоженный сад с постоянно журчащим фонтаном. А в доме учителя, где он жил на полном пансионе после отъезда мамы, весь вид из его окна загораживала серая стена соседнего особняка.

Стремительно промелькнули четыре года. Мечте покойного отца не суждено было сбыться - младший сын и думать не хотел о том, чтобы кропотливым трудом удачливого коммерсанта преумножать отцовское наследство. Двадцатилетнему Томасу вполне хватало на жизнь небольшого ежемесячного пособия, выделяемого матушкой из полагающейся ему доли наследства, и редких пока гонораров. Детская и гимназическая жизнь забывались, стремительно уходили в небытие. И Томасу вдруг захотелось взглянуть на них со стороны. Понять, описать, вспомнить, вернуться в собственное детство. И Томас на полтора года покинул родную Германию, чтобы в маленькой горной итальянской деревушке писать историю большой любекской семьи. Он назовет этот роман "Будденброки".

Старший брат Томаса - Генрих, давно сделавший литературу (тоже против воли отца) своей профессией и живущий вдали от семьи, на этот раз решил сопровождать младшего. Генриха интересовал замысел будущего романа. Его восхищала отвага младшего брата, не боявшегося в двадцать один год взяться за огромный, многостраничный роман.

- Ну, а что для тебя главное в будущей книге? - осторожно спросил Генрих младшего брата как-то вечером, когда они неторопливо беседовали в полутьме, любуясь мерцанием догорающих углей в старинном камине. На крошечном письменном столе Томаса стоял небольшой портрет Льва Толстого. В полутьме особенно пристально смотрели на братьев-писателей его пронзительные глаза.

- Я хочу стилизовать под роман, - охотно ответил брату Томас, - свои домашние, семейные впечатления. Мне кажется, что в рассказе о распаде одной нашей семьи живет предчувствие будущих катастроф. Не хочется пророчить вселенские беды, но, судя по всему, семью, культуру, все наше европейское общество ждут в XX веке невиданные потрясения...

На дворе стоял 1898 год. Культурный мир с трепетом ожидал прихода нового, XX столетия.

Спустя годы братья часто вспоминали те свои давние беседы и полтора года, наполненные каждодневной работой над рукописями. К сожалению, печальным предчувствиям Томаса предстояло сбываться на их глазах.

Став известным писателем и отцом семейства, Томас Манн по-прежнему каждое утро садился за письменный стол. Эти часы тихой, сосредоточенной работы ценил он больше всего. Он опасался всерьез вживаться в новую для себя роль знаменитого человека. Понимал - это будоражит, лишает внутреннего спокойствия, столь необходимого писателю. Он стал уклоняться от встреч с редакторами газет, торопившимися заказать новую статью автору, вошедшему в моду. Удивлялся пестроте ежедневной почты. Роман "Будденброки" издан только 18-тысячным тиражом, а на столе Томаса Манна, живущего в Мюнхене, уже лежат письма из Амстердама, Малаги и Нью-Йорка.

Получив неожиданно для себя и к радости своей растущей семьи аванс в 1000 марок, писатель вдруг подумал о том, что он сам готов уже сегодня отдать столько же денег за то, чтобы в работе было больше плавности, увлеченности, легкости...

Однажды навестивший младшего брата Генрих спросил Томаса, что помогает ему писать каждый день в то время, когда весь мир замер в ужасе на пороге грядущих катастроф. Младший брат ответил старшему, не раздумывая, ибо уже давно понял, какая сила движет его неутомимым пером:

- Я верю в добро и дух, правду, свободу и смелость, в красоту и справедливость..., в радостную силу искусства, этого целительного средства против ненависти и глупости. При этом, красота - не щегольство и не довесок, а естественная прирожденная форма всякой мысли, которая достойна быть высказанной...

- Значит, - перебил Томаса Генрих, - реальные жизненные впечатления не оказывают на тебя определяющего влияния. Главное для тебя - любимые идеи?

- Не совсем так, - не согласился с братом писатель. - Произведение, которое я пишу, должно глубоко уходить корнями в мою жизнь, тайные связующие нити тянутся от него к мечтаниям самой ранней поры моего детства, - лишь тогда я смогу признать за собой внутреннее право на него.

- А библейская легенда о прекрасном Иосифе? - недоверчиво спросил Генрих. - Уж она, как мне кажется, никак не связана с твоим детством.

- Ну, почему же, - энергично возразил Томас недоверчивому Генриху. - Высокая культура древнего царства на Ниле полюбилась мне еще в гимназии. И я стал изучать культуру Египта по книгам и вскоре разбирался в этом чуть лучше, чем наш гимназический учитель. Однажды он спросил нас, двенадцатилетних юнцов, как древние египтяне называли своего священного быка. "Хапи", - сразу ответил я. Учитель пожурил меня, что я рвусь отвечать, ничего толком не зная и сердито поправил: "Не Хапи, а Апис". В отличие от незадачливого учителя, я точно знал, что "апис" - латинский или греческий вариант подлинного египетского имени. Но моя дисциплинированность не позволила мне разъяснить учителю его ошибку. Я промолчал. И всю жизнь не мог простить себе этой молчаливой капитуляции перед лжеавторитетом. Американский школьник уж наверняка не дал бы заткнуть себе рот. Работая над "Иосифом в Египте", я порой вспоминал об этом маленьком происшествии из моих отроческих лет.

...Шли годы, и Томас Манн все глубже ощущал: больше всего он ценит в литературе ее чудесную способность самым незаметным образом делать человека добрее, умнее, честнее. "В литературе, - писал он, - можно видеть носительницу идеи мира и согласия, великую улучшительницу человека... Сам язык - это критика жизни: даруя жизнь, он называет, определяет, обозначает и направляет, он несет в себе силу внушать стыд перед низменными страстями, недостойными развитого человечества..."


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница