Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #11(244), 23 мая 2000

В. ЛеГеза (Чикаго)

ВСЕ УТКИ...

Дыра в рыжем стволе. Это - не дупло, а пещера в самом основании дерева. Полость в рост человека. Вигвам. Внутренности дерева, из которого вынули сердце и желудок. Впрочем, может быть, сердце располагается выше, ближе к кроне, короне ствола, и к небу. Мы забираемся внутрь, заполняя собой пустоту. Теперь дерево приобрело новый смысл. Кентавр, русалка, полудерево, получеловек. На несколько минут мы породнились через ствол с обитающими в нем белками, жуками, дятлами, древоточцами и грибами-паразитами. Если дерево поднатужится, оно может втянуть нас внутрь, принять в свое лоно, сделать твердыми, как орехи, неподвижными и мудрыми. Мы ждем, но ничего не происходит. Дереву не до нас. Мы значим для него не больше, чем жуки и белки. Приходится выбираться наружу, так и не затвердев.

Красный лес называется красным за рыжий пух, покрывающий его стволы. Красно-рыжий лес многовековых секвойй. Деревья древние, а пух новенький, как на цыпленке. Только пробился. В лесу всегда темно. Кроны закрывают солнце. Но солнце и так собирается закатиться, как медная монета за горизонт. Пора. Вечер. Поднимается ветер. Он поднимается с земли, закручивая опавшие листья и пыльную затоптанную хвою. Треплет наши волосы. Поднимается вдоль волосатых стволов к темным ковровым игольчатым лапам. Перебирает растопыренные пальцы ветвей вплоть до верхушек. Мы идем между секвойями в красном лесу. Валечка и я. Настоящее его имя - Кирк Мюллер. Он родился в день святого Валентина. (Американский праздник, сладкий, как переваренный сироп. Шоколадные сердца в золотых обертках, поздравительные открытки с диатезными ангелочками и неизбежные красные розы). Сентиментальная бабушка потребовала, чтобы ему дали второе имя - Валентин. Кирк-Валентайн, на американский манер. Я называю его Валечкой. Имя Кирк напоминает мне не то кирку, не то кирху. Слоистый разлом горной породы. Крик утки в седых жестяных камышах. Звон косы, наскочившей на камень.

Мне сорок. И Валечке сорок. Но у меня - половина белых волос, двое почти взрослых детей, два замужества за плечами, три диплома, аспирантура. Я переменила четыре профессии и три страны. Я знаю четыре языка и еще могу читать на иврите. Я потеряла все, что могла, включая советское гражданство, последнего мужа-альпиниста, работу и левую почку.

Валечка - моложавый, мускулистый блондин без единого седого волоса. Ему не дашь больше двадцати пяти. Его вышибли из одиннадцатого класса школы за наркотики. Он навек обиделся на человечество в целом после того как отсидел две недели в каталажке. Это не мешает ему хорошо относиться к отдельным людям. Он добрый, отзывчивый и недалекий. Валечка никогда не был женат, все еще ищет себя, думает, кем ему быть. Он строит планы и живет со своей мамой, Джиной, в доме, где он родился сорок лет назад в день св. Валентина. Если смотреть ретроспективно - у нас нет ничего общего. Если взглянуть на сиюминутную картину жизни - мы удивительно похожи. Нам по сорок, мы оба одинокие, без работы и практически бездомные, находимся в одной и той же точке Земли и времени. Сумерки. Мы - в красном лесу. У Валечки преимущество: английский - его родной язык. Поэтому он относится ко мне покровительственно.

Мы остановились возле дерева, уходящего на километр в высоту. Стоим, как на распутье. Можно пойти дальше по тропе, а можно - вверх по стволу. Оба пути ведут в темноту. Мир становится удивительно трехмерным. У подножья - табличка: "Дерево посвящается президенту Линкольну". Дереву это безразлично. И мне это безразлично. А Линкольну и подавно. Между рыжими стволами течет ручей. Маленький поток, который берет начало в горах и мог бы разлиться в грозную стихию, но не хочет. Ему и так хорошо. Поток времени. Поток сознания, поток круговращения природы. Он несет мусор, сбитые листья и сучья после недавнего дождя, он несет зыбкие отражения, пауков-водомерок, мелких рыб, блики света, запахи травы и тины. Он тянет по дну картавые камешки, он тянет вглубь леса устремленные на него взгляды. В ручье, в потоке времени, плывет нарядная утка. "Валечка, - говорю я, - посмотри, какая утка!" Утка ближе, интереснее, чем вековые деревья. Многовековые деревья. Я не многовековая, я здесь временно. Меня больше интересует утка. Она своя, близкая, смешная, аппетитная. И Валечка.

Мы садимся на поваленный ствол секвойи. Зеленый, а не рыжий. Мертвый пух позеленел, заплесневел. Кругом мрачные папоротники, цветущие раз в году на Ивана Купала. Шумит ручей сознания и мешает мне сосредоточиться. Вечный, болтливый ручей сознания, повторяющий на разные голоса банальные истины, ворочающий обкатанные голыши слов. "Тебе уже сорок, приличный возраст, - картавит ручей, - неустроенная, немолодая. Время уходит. Кому ты нужна такая. Без работы, без почки, без денег, без друзей..." Валечка смотрит поверх моей головы. У него прозрачные мальчишеские глаза и волосы до плеч, по моде семидесятых годов. В темноте мне тоже кажется, что я в семидесятых. Мне двадцать и Валечке, который немного похож на моего сына, тоже двадцать. Он оглядывается и вытаскивает из кармана мятую сигарету без фильтра. Затягивается, дает мне затянуться. Табаком не пахнет. Марихуана! Пат, трава... Сидим рядом. На бревне, как два американских студента, сбежавших с занятий. Будто мы так и просидели на этом бревне, покуривая травку, последние двадцать лет. Мой поток сознания успокаивается, затихает, вяло струится между знакомыми словами и образами. Я вживаюсь в чужие воспоминания. Хиппи, война во Вьетнаме, земляничные поляны, свободная любовь, Битлз, марши мира. Что из этого было и в моем прошлом? Битлз... Я не очень переживаю по поводу маршей мира, но жаль, что прошло время "свободной любви". Или еще не настало?

Я впервые чувствую себя по-настоящему свободной, как пролетариат, который сбросил цепи и еще не обзавелся новыми. "Свобода от чего?" - иронически спрашивал мой бывший муж. "От тебя, от прошлого, от детей, которые уже выросли, от обязательств, от друзей и родных - зрителей, оценивающих каждый твой шаг". Назойливые, как струйки, бьющие в жестяную раковину из незакрытого крана, голоса: "Зачем ей аспирантура? Все равно ничего не зарабатывает. Лучше бы детьми занималась. Опять задурила баба. Завела роман со своим шефом. Мужик на двадцать лет старше ее и женатый. Ходит вечерами на курсы французского, как будто ей английского мало. Она бы готовить научилась, больше толку было бы. Может быть, тогда муж не сбежал бы".

Я подвигаюсь ближе к Валечке и чувствую тепло его плеча сквозь футболку из белого хлопка. Он чуть отодвигается, достает из кармана синий пластмассовый гребешок. Расчесывает длинные светлые волосы. От него пахнет детским теплом, яблочным шампунем и мылом, дымом. "Я растрепалась?" Приглаживаю свои волосы, стараясь не думать о белой пряди на лбу. (Когда я научусь, как все нормальные женщины, красить волосы, носить с собой сумочку с расческой, зеркалом, помадой-пудрой? Охорашиваться по временам, как птица чистит перья, вызывая одобрительные и восхищенные взгляды мужчин... Наверное - никогда. В сорок поздно менять привычки.) Валечка притягивает меня к себе. Проводит несколько раз синим гребнем по моим волосам. По дорожке, переваливаясь, проходит утка. Она хромает, как я после операции, но это не вызывает в утке ни малейшего смущения. Она кокетливо поводит широким перистым задом. Смотрит на нас, мы - на нее.

Интересно, это та же, что плыла в ручье, или другая? Или она идет вслед за первой? Нам все утки кажутся одинаковыми, а уткам - люди. "Утки все парами, как с волной волна! Только я одна, как берег у моря, - проникновенно говорю я Валечке по-русски, конечно. - Поцелуй меня". - "Звучит для меня, как китайский! - констатирует Валечка по-английски. - Ты меня обругала?" - "Нет, я сказала, что ты очень милый. Холодно становится. Поехали обратно".

Мы идем по черной тропинке. Тропа извивается, как змея. Она виляет и дыбится, уходя из-под ног. Я пытаюсь удержатьсся в равновесии на спине хвойной змеи. Временами хватаюсь за локоть Кирка-Валечки, чтоб не упасть. На стоянке, окруженной цепью белых фонарей, все кажется очень четким. Поток ненатурального света обрушивается на наши головы и стекает по рукам. Машины стоят далеко-делеко. Мои глаза превращены в перевернутый бинокль. Квадрат стоянки залит светом, как каток льдом. Ветер гонит меня по светящемуся льду - людской кораблик под парусом раздутой куртки. Ветер из леса подгоняет запахом влажной хвои и шумом ручья обратно к машине, в которой мы приехали. Прогоняет из своего многоствольного тела. Змея уползает обратно в красный лес, который стал черным. "Марихуана обостряет зрение и вообще все чувства", - покровительственно объясняет Валечка.

Из просторного тела леса мы переходим в компактное, пахнущее искусственной кожей и бензином чрево машины. В машине я обнимаю Валечку за шею и целую в щеку. Разбивая колени о ручку трансмиссии, разделяющую нас, я обнимаю его и быстро начинаю рассказывать об утках и о море, о времени, которое обтекает нас, как этот белый ужасный струящий свет фонарей. И скоро совсем утечет, это время и этот свет. Валечка понимающе кивает и расстегивает мою куртку. В середине монолога я думаю, что следует, наверное, перейти на английский или на китайский, в крайнем случае, чтобы он понял. Тут я с ужасом обнаружила, что не знаю ни слова по-китайски. Хорошо, что Валечка молчит. Я тоже буду молчать, и, может быть, он не догадается, что у нас нет общего языка.

В окно машины стучат. Поднимаю глаза. Жирный полисмен светит на нас ручным фонариком и стучит в стекло. Лицо Валечки каменеет. Я боюсь, как бы он не наскандалил. Валечка ненавидит полисменов, бюрократов, учителей, почтовых служащих, врачей, политиков, артистов и военных. Но больше всего - полисменов. Я поспешно выбираюсь из машины, любезно улыбаюсь полицейскому и на своем каркающем английском спрашиваю, что случилось. Полисмен тоже улыбается, глядя на мою расстегнутую куртку и смятую блузку. Он вежливо сообщает, что после захода солнца парк закрывается. Нам следует убираться со стоянки. Я улыбаюсь еще любезнее и заверяю его, что мы отбудем сию минуту. Желаю ему приятного вечера. Жирный хихикает и желает нам тоже приятного вечера. Редкие белесые волосы на его висках смочены потом, несмотря на прохладный вечер. Я подозреваю, что некоторое время он наблюдал за нами через окно. Хорошо еще, что не унюхал марихуану.

Валечка включает радио на полную катушку, нажимает на газ, и мы срываемся в темноту калифорнийской ночи. От быстрой езды и громкой музыки он постепенно смягчается. Его красивый, примитивный профиль уже не кажется каменным. Мы летим со смертоносной скоростью по шоссе. Валечка обгоняет все машины, попадающиеся на пути. Он водит как маньяк. Раньше у меня каждый раз выступал холодный пот на лбу и желудок подкатывал к горлу, когда я с ним ездила. После того, как я выбиралась из машины, меня рвало минут двадцать. Но мне стыдно было признаться, что я боюсь. Валечка бы меня задразнил. Он любит дразнить меня, как мальчишка. Теперь я привыкла к его манере езды. Он здорово водит машину, и реакция у него хорошая. Даже если мы навернемся, что я потеряю? Кучу проблем и еще одну почку? Зато отправлюсь на небо в приятной компании. Валечка крутит баранку одной рукой, а второй держит меня за руку. Вот так, держась за руки, мы войдем с ним в рай, где не будет иметь значения, что у нас нет общего языка.

Приезжаем домой, в пахнущую плесенью и холодом квартиру на шестом этаже. Мы снимаем вместе квартиру в Сан-Франциско. Соседи, значит. "Рум-мейт", как говорят американцы. У меня - пособие по безработице и крохотная стипендия в университете, где я пытаюсь освоить популярное компьютерное программирование. (Куда мне было еще податься с моим дипломом специалиста по английской литературе и незаконченной докторской диссертацией, посвященной Оскару Уайльду?) На что живет Валечка - неизвестно. Может быть, торгует наркотиками?

Мы познакомились в буддийском медитационном центре. Куда идет человек, когда ему некуда пойти? Медитировать или молиться. Я предпочитаю медитировать. Буддисты действуют на меня успокаивающе. Мои дети разъехались по университетам, бывший муж-альпинист женился на другой. Она лазит лучше меня по горам и моложе на десять лет. За квартиру платить было нечем. Тут подвернулся Валечка, и я сдала ему пустую комнату. Вместе мы кое-как оплачиваем счета. Когда становится совсем невмоготу от безденежья, я мою посуду вечерами в одном китайском ресторанчике неподалеку. (Пять долларов в час наличными). Когда кончится мое пособие, я окажусь на улице, поскольку программирование для меня, по-прежнему, темный лес, а одной китайской посуды на квартплату не хватит. Дорогое жилье в Сан-Франциско, просто кошмар! А Валечка, наверное, вернется под крылышко к своей маме, с которой он смертельно разругался полгода назад. Может быть, под этим крылышком найдется место и для меня? Вряд ли...

В одной спальне - я, в другой - Валечка. В общей комнате мы иногда по вечерам смотрим телевизор, когда Валечка не шляется по девочкам. Я его попросила, как человека, не водить к себе барышень, когда я дома. Один раз он пришел с подружкой, и я всю ночь ни на секунду не могла заснуть, так она вопила и стонала. Раскрепощенная американская девушка девяностых с трехцветными волосами и кольцом в носу. Стены тонкие. Я не монашка, но нервы у меня не железные. Теперь он вежливо приносит мне билеты в соседний кинотеатр на последний сеанс. Во всем остальном я стараюсь не вмешиваться в Валечкину личную жизнь, а он - в мою. Как-то раз он постучал ко мне ночью, но я заперлась на задвижку и сказала, что он ошибся дверью. Больше это не повторялось.

Валечка зажигает свет во всех комнатах. (Мне кажется, он боится темноты). Включает телевизор. Мигает заспанный заснеженный экран. Сначала хлопья летят по диагонали, потом сверху вниз. Из белых они становятся зелеными, красными. Валечка стучит по антенне и по ящику, пока изображение не выравнивается. Его любимое шоу - "Дикий, дикий запад". Еще он любит мультфильмы про полосатого кота и умную мышку и документальные фильмы о животных. Сегодня показывают что-то из жизни аллигаторов. Валечка ложится на ковер перед телевизором и внимательно, как кот, смотрит на экран. Я наливаю себе чашку кофе и сажусь рядом. У меня еще не прошел хмель от марихуаны, и все кажется приятным и легким. Глажу Валечку по спине, по голове. Он жмурится от удовольствия. "Потри между лопатками. У меня там мускулы свело. Перекачался утром". (Валечка каждое утро пробегает две мили, а потом делает зарядку с гирями. Не удивительно, что он в отличной форме). Я чешу Валечку между лопатками, как большого кота, пялюсь на крокодилов и думаю - неужели это итог моей жизни? Заплесневелая пустая квартира, безработица, безмозглый загорелый Валечка со стальными мускулами и неотразимой детской улыбкой?

Через пару месяцев, отравленная собственными бушующими гормонами и одиночеством, я, наверное, перестану запирать дверь спальни. Рожу белобрысого сына с примитивным нежным профилем. Назову его Дугласом. Валечка сбежит обратно к своей маме, убоявшись ответственности. Я брошу опостылевший университет и осточертевшее программирование, в котором до сих пор ни черта не понимаю. Как мне надоела вся эта борьба за существование! Заведу рыжую зубастую собаку плюс к ребенку и сяду на государственное пособие для матерей-одиночек. Мои подросшие дети будут навещать нас и со снисходительным презрением пожимать плечами: "Сдурела мамочка на старости лет".


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница