Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №9(242), 25 апреля 2000

Револьд БАНЧУКОВ

ФРАГМЕНТЫ ИЗ ИСТОРИИ РУССКОЙ ЭПИГРАММЫ

Жанр эпиграммы (обращение к какому-либо лицу, нравоучительное высказывание, пожелание, восхваление, порицание) начинался в античные времена: в древнегреческой литературе известно свыше ста авторов эпиграмм, среди них - Платон, Эзоп, Эсхил, Феокрит, Алкей; в латинской литературе эпиграмматистами были такие поэты, как Катулл, Марциал, Тибул, Проперций.

В европейской поэзии, особенно у Вольтера и Руссо, эпиграмма приобрела характер сатирического жанра. Сказанное, еще в большей степени, относится к русской эпиграмме XIX века. Не просто остроумная игрушка, а форма литературной полемики или средство политической борьбы - такими были хлесткие эпиграммы А.С.Пушкина, который как-то написал: "Благоговею перед создателем Фауста, но люблю эпиграммы". Широко известны пушкинские эпиграммы на военного министра Аракчеева, на всевластного генерал-губернатора М.С.Воронцова, на продажного писателя и журналиста Фаддея Булгарина.

Пушкинскую традицию блистательно продолжил русский поэт второй половины XIX века Дмитрий Минаев, из множества эпиграмм которого приведу только одну:

Здесь над статьями совершают
Вдвойне убийственный обряд:
Их, как евреев, обрезают
И, как католиков, крестят.

("В кабинете цензора")

Россия ХХ века - советский и постсоветский периоды - будет главным предметом в нашей статье-обзоре. В 20-30-е годы, вплоть до начала массовых сталинских репрессий, большинство эпиграмм носило общечеловеческий характер: в них высмеивались человеческие слабости и пороки.

Ленинградский поэт и писатель Виссарион Саянов слишком часто и усердно "закладывал" (слава богу, что не людей!), что послужило неизвестному автору темой для эпиграммы:

Встретил я Саянова
трезвого, не пьяного.
Саянова? Не пьяного?
Ну, значит, не Саянова.

А Маяковский, создатель неожиданных составных рифм, встретил пребывавшего подшофе писателя Льва Никулина такими строками:

Встретился с Никулиным:
- Не выпить коньяку ли нам?

Не менее оригинальные рифмы придумал Маяковский в двухстрочной эпиграмме на поэта-имажиниста Александра Кусикова:

Есть много вкусов и вкусиков,
Одним нравлюсь я -
      другим Кусиков, -

а в эпиграмме на поэтессу Веру Инбер "спрятал" в одной из рифм откровенную брань (и такое бывает в эпиграммах!):

Ах, у Инбер, ах, у Инбер
Что за челка, что за лоб!
Все смотрел бы, все смотрел бы
На нее б!

Про Семена Кирсанова, виртуозного и часто шедшего на неоправданный риск поэта-экспериментатора, долгие годы ходила эпиграмма безвестного автора:

У Кирсанова три качества:
Трюкачество, трюкачество
И еще раз трюкачество.

Рифмы сделаны прямо "по-маяковски"...

Поэт 20-30-х годов Иван Приблудный, который, говорят, был прообразом поэта Ивана Бездомного в "Мастере и Маргарите" М.Булгакова и автором блатной песенки "Мурка", обладал сочным народным юмором. Вся литературная Москва тех времен знала на память его строфу:

Я жениться никогда не стану,
этой петли я не затяну,
потому что мне не по карману
прокормить любимую жену.

А ваш покорный слуга в первые годы семейной жизни (ох, и давно ж это было!) своей молодой жене, обожавшей стихи Степана Щипачева (особенно: "Мне не хватает нежности твоей, тебе моей заботы не хватает"), написал такие строки:

Ты просишь шляпку, ту, что помодней,
А я прошу любви, и сердце тает.
Мне не хватает нежности твоей -
Тебе моей зарплаты не хватает.

Подобная "цепная реакция" не раз имела место в истории русской эпиграммы. После знаменитой эпиграммы Александра Архангельского:

Все изменяется под нашим зодиаком,
Но Пастернак остался Пастернаком, -

идущей, вероятно, от пастернаковских строк:

Я не рожден, чтобы три раза
Смотреть по-разному в глаза, -

кто-то "запустил" вольно-озорной эпиграммой в писательницу Ольгу Форш:

Все изменяется под нашим зодиаком,
Но Ольга Форш не станет Бержераком.

Бесшабашное озорство в последнем слове вполне очевидно...

В конце 40-х годов в доме писателей, что в Лаврушинском 17/19, так говаривали об известном сатирике, всеобщем любимце, друге Анны Ахматовой:

Искусству нужен Виктор Ардов,
Как писсуар для леопардов!

Затем появилась такая же коротенькая, но более убойная эпиграмма на известного драматурга, который о каждом своем произведении говорил: "Эта пьеса пойдет по стране, как чума!":

Искусству нужен Жорж Мдивани,
Как жопе ржавый гвоздь в диване!

Надо сказать, что это любимое эпиграммистами слово на "Ж" (в лучшем случае - "зад") встречается и в эпиграмме первого наркома просвещения Анатолия Васильевича Луначарского на Демьяна Бедного:

Демьян, ты мнишь себя уже
Почти советским Беранже.
Ты, правда, "б", ты, правда, "ж",
Но все же ты не Беранже, -

и в шутке-басенке драматурга Николая Эрдмана, за которую ее автор угодил в Сибирь1:

Раз ГПУ, зайдя к Эзопу,
Схватило старика за жопу.
Смысл этой басни, видно, ясен:
Довольно этих самых басен! -

и в строках неизвестного автора, возникших в один из приездов Ива Монтана в СССР как реакция на чрезмерное восхваление французского певца и актера:

Монтан гремит на всю Европу.
Спасибо, что приехал он.
Но целовать за это в жопу,
Как говорится, миль пардон.

В 50-е годы Михаил Бубеннов, автор средней повести "Белая береза", и Дмитрий Суров, автор не менее средней пьесы "Зеленая улица", были неразлучными друзьями. Многое объединяло их: и приверженность теории бесконфликтности, и любовь к горячительным напиткам, и оголтелый антисемитизм. И вдруг у друзей возникла ссора, приведшая к настоящей драке.

И мгновенно на все это появился отклик - сонет, который, как говорят, написал Эммануил Казакевич. Начинался он с перефразированной строки Пушкина "Суровый Дант не презирал сонета...":

Суровый Суров не любил евреев,
Где только мог, их всюду обижал.
За что его не уважал Фадеев,
Который тоже их не обожал.

Но вышло так: сей главный из злодеев
Однажды в чем-то где-то не дожал,
И Бубеннов, насилие содеяв,
За ним вдогонку с вилкой побежал.

Певец "Березы" в жопу драматургу,
Как будто иудею Эренбургу,
Фамильное вонзает серебро...

Но следуя традициям привычным,
Лишь как конфликт хорошего с отличным
Все это расценило партбюро...

Смех - смехом, но судьба Сурова закончилась весьма плачевно: оказалось, что все его пьесы, которые обошли театры не только Москвы, но и всей России, в том числе и пьеса, за которую ему была присуждена Государственная премия, написаны не им...

Когда-то Блок ухаживал за гимназисткой. Потом она стала известным критиком и симпатией директора Института мировой литературы Анисимова. Беспощадная эпиграмма запечатлела эту ситуацию:

Ах, до чего же жизнь жестока!
Какой восход - какой закат:
Вначале были губы Блока,
Теперь анисимовский зад.

Николай Глазков (1919-1979) среди поэтов был человеком известным, хотя при жизни (исключая последние два года) этого необычно-странного, с задатками гениальности человека была опубликована лишь ничтожно малая (худшая!) часть того, что написал он. Но почти все московские поэты знали иронические, противостоящие официальной поэзии строфы Глазкова, вошедшие в 33 напечатанные и сброшюрованные им книжечки "Самсебяиздат" (именно из этого глазковского неологизма произошло всемирно известное слово "самиздат"). Назовем эти строфы Глазкова самоэпиграммами:

      * * *
Я на мир взираю из-под столика.
Век двадцатый - век необычайный.
Чем столетье интересней для историка,
Тем для современника печальней.

      * * *
Говорят, что окна ТАСС
Моих стихов полезнее.
Полезен также унитаз.
Но это не поэзия.

      * * *
Я сам себе калечил жизнь,
Валяя дурака.
От моря лжи до поля ржи
Дорога далека.

      * * *
Как великий поэт
Современной эпохи,
Я собою воспет,
Хоть дела мои плохи...

      * * *
Справа молот, слева серп -
Это наш советский герб.
Хочешь - жни, а хочешь - куй -
Все равно получишь...

Полностью согласен с Е.Евтушенко, что "репутация "блаженного" спасла его от ареста".

Литературный критик Дымшиц был имперским евреем, признаваемым ЦК за ортодокса и "своего". В литературной среде существовала поговорка: "А сейчас выступит Дымшиц с группой дрессированных евреев".

А с группой "дрессированных антисемитов" он "выступал" в 50-60-е годы в журнале "Октябрь", возглавляемом воинствующим сталинистом Всеволодом Кочетовым. В членах редколлегии этого реакционного журнала преуспевали и Александр Львович Дымшиц - исследователь литературы ГДР, любимец восточно-германского руководства, и Даниил Стариков - тот, который одно время скандально выступил против евтушенковского стихотворения "Бабий Яр". Стариков по мере подлости и консервативности был достоин своего тестя - небезызвестного Анатолия Софронова.

Об этой "компании" безымянный автор написал ходившую долгие годы в списках эпиграмму:

Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей,
И Дымшиц там на курьих ножках,
Погромов жаждущий еврей,
И Стариков, ни дать, ни взять,
И сукин сын и сукин зять.

Часто авторы эпиграмм, боясь преследований, скрывали свое авторство. Так, до сих пор и неизвестно, кто написал эпиграмму на любимца партийно-литературной номенклатуры Семена Бабаевского - создателя бездарного романа "Кавалер Золотой Звезды":

Не всякий алмаз прозрачней воды,
Не каждое слово чисто и звонко.
Пример: "Кавалер Золотой Звезды"
Не стоит хвоста "Золотого теленка".

Да, это было время, когда ярких, талантливых людей очень уж часто обходили признанием и наградами. Именно на этом общественно-политическом фоне и возникла эпиграмма неповторимого Валентина Гафта на любимого товарища по театру Олега Табакова:

Чеканна поступь, речь тверда
У Лелика, у Табакова,
"Горит, горит его Звезда"
На пиджаке у Михалкова.

А на самого Героя Социалистического Труда академика Сергея Владимировича Михалкова неизвестный автор, отталкиваясь от пушкинских "Стансов":

То академик, то герой,
То мореплаватель, то плотник,
Он всеобъемлющей душой
На троне вечный был работник, -

написал такую эпиграмму:

Коммунистический субботник -
Вся ваша жизнь, наш дорогой
Не мореплаватель, не плотник,
Но академик и герой.

Поэтесса Елена Благинина (1903-1989), издавшая за свою долгую жизнь более сорока книг для детей и тайком хранившая свои "взрослые", крамольные стихи, в конце жизни со зла сочинила такой стишок:

На зеленой на лужайке
Скачут белки, пляшут зайки,
И поют на все лады
Птички - мать их растуды.

Поэт-эмигрант Дон-Аминадо (А. П.Шполянский, 1888-1957) в начале 50-х написал состоящее из одной строфы стихотворение, в котором так оценил многолетнюю "деятельность" коммунистических бонз:

Жили. Были. Ели. Пили.
Воду в ступе толокли.
Вкруг да около ходили,
Мимо главного прошли.

Лаконичность, наличие морализаторского начала, соотнесенность с духом и сутью эпохи часто придают эпиграммам некую обобщенность:

Принципиален до конца -
Голосовал за подлеца
И говорил: "В конце концов,
Я видел худших подлецов".

Посудите, разве эта эпиграмма (считают, что ее автор - Александр Раскин) относится только к бесконечным голосованиям на собраниях, слава богу, ушедших лет? А голосование за депутатов "блока партийных и беспартийных" в Верховный Совет?..

Хочется, чтобы тоталитарные времена и нравы никогда не вернулись. Боязнь этого отразилась в одной из эпиграмм последнего десятилетия. Только слепой не увидит в ней "перелицовку" хрестоматийных пушкинских строк:

Товарищ, верь, пройдет она,
Эпоха бизнеса и гласности,
И в комитете безопасности
Запишут наши имена.

Приехав в 1951 году в Москву и узнав, что друга моей юности поэта Владлена Бахнова слишком жестко и несправделиво покритиковали на секции московских поэтов, я, чтобы "взбодрить" товарища, написал (простите за последнюю рифму!) такую эпиграмму:

Один писатель-идиот
Распространялся, слово в слово,
Что нет таланта у Бахнова
И что Бахнов давно не тот.

Но мне одна мадам сказала:
- Каков милашка ваш Владлен!
Быть может, у него талант и малый,
Зато какой огромный...

Через тридцать с лишним лет в Харьков приехал самый лучший пародист и эпиграммист России Александр Иванов - незабвенный Сан Саныч. В час шумного застолья я прочел ему свой давний опус, который, как ни странно, ему очень понравился. Ободренный похвалой Мастера, я через несколько недель написал эпиграмму на человека, которого никогда не видел. Эпиграмму я написал вместо моей дочери Веточки, которая, возглавляя кульсектор лечебного факультета Харьковского медицинского института, постоянно поздравляла с разного рода юбилеями преподавателей института. Не скрою, часто эти поздравления писал я. Одна дама из преподавательского профкома все чаще и чаще требовала от Веты все новые и новые поздравления. Я сказал дочери, что я не поэт, что нет времени, что мне это надоело. И тогда дочь предложила: "Папуля! Напиши нечто такое, чтобы она от меня отстала!" Через пять минут я вручил "автору" такой текст:

Мне надоела роль холопа
И поздравляльщика-льстеца.
У вас, мадам, лицо, как ж...,
А ж... - копия лица.

На этом поздравления закончились...

Коммунистическая система создавала, как говорят ныне, "режим наибольшего благоприятствования" для защитников системы - для тех, кого ретроград Н.Грибачев на встрече Хрущева с представителями художественной интеллигенции назвал "автоматчиками партии", а Фазиль Искандер в "Кроликах и удавах" саркастически окрестил "допущенными к столу".

На самого Хрущева написано немало эпиграмм, вот одна из них:

Марксизм не курица, в суп не положишь.
(Н. Хрущев)

Здорово сказано, честное слово!
Но, проболтав одиннадцать лет,
К чему привела диктатура Хрущева?
Марксизм есть, а курицы нет.

Илья Сельвинский

Познакомьтесь с эпиграммой на одного из рядовых "автоматчиков партии"- критика Евгения Воеводина, общественного обвинителя на процессе поэта Иосифа Бродского:

Взирая на свое творенье исподлобья,
Сказал Господь, стирая хладный пот:
"Ну, если он мой образ и подобье,
То значит я последний идиот".

Из самых одиозных фигур в литературе последних десятилетий назову трех: Анатолия Софронова, Николая Грибачева и Станислава Куняева.

Софронов был главным редактором доперестроечного журнала "Огонек", на страницах которого велась ожесточенная борьба с "Новым миром" А.Твардовского. Он сочинял весьма посредственные пьесы (причем, часть их была написана "литературными неграми"), превозносимые литературной критикой до невообразимых высот. Так возникла эпиграмма под названием "Софронов около Малого театра у памятника Островскому":

Он церемониться не стал
И смело влез на пьедестал,
Но головою он Островскому
Лишь ниже пояса достал.

На одном писательском пленуме (КПСС провозгласила тогда лозунг "Догоним и перегоним Америку!") поэтесса Ольга Берггольц, завидев его свиноподобную тушу, громко заявила: "Софронов по мясу, салу и яйцам обогнал Америку!".

Несть числа эпиграммам на С.Куняева, главного редактора национал-патриотического журнала "Наш современник". Приведу малую толику из них:

Покамест жив, цени свой труд,
в бессмертье душу окуная...
А пародисты не умрут,
покамест не иссяк Куняев.

(Александр Иванов)

Здесь лежит незадачливый Стас,
Бил жидов, но Россию не спас.

(автор эпитафии не известен)

Читал вчера Куняева,
Не нравится х.... его.

(Игорь Губерман)

Во время борьбы с космополитизмом поэт Николай Грибачев не раз выступал с откровенно антисемитскими заявлениями. После ХХ съезда ему напомнили об этом, но Грибачев уверял всех, что он не антисемит и что однажды он перевел на русский язык стихотворение одного еврейского поэта. Поэт-пародист Александр Раскин не заставил себя ждать с эпиграммой:

Наш переводчик не жалел трудов,
Но десять лет назад он был щедрее:
Перевести хотел он всех жидов,
А перевел лишь одного еврея.

Об эпиграммах можно рассказывать бесконечно...


Смотри также:


1 Для справки: через несколько лет после написания злополучной басенки, уже находясь в ссылке, Николай Эрдман и его соавтор Михаил Вольпин написали для режиссера Григория Александрова сценарии кинофильмов "Веселые ребята" и "Волга-Волга".


Содержание номера Архив Главная страница