Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #9(242), 25 апреля 2000

Виталий ОРЛОВ (Нью-Йорк)

К ЧЕМУ ПРИВОДЯТ "РАЗГОВОРЫ"

На Западе жанр диалога процветает. Родоначальник его, "Разговоры с Гете", все еще стоит особняком. Другая вершина - пять книг бесед со Стравинским, изданных Робертом Крафтом,...можно назвать "Разговоры беженцев" Брехта и некоторые пьесы Беккета и Ионеско. Успех фильма Луи Малля "Обед с Андрэ", целиком построенного на разговоре двух реально существующих лиц, показал, что и сравнительно широкой публике этот прием интересен.

Соломон Волков
"Разговоры с Иосифом Бродским"



Соломон Волков. Фото Геннадия Крочика.

Мой отец был профессиональным военным, летчиком. Война для него закончилась в 1943 году, когда, тяжело раненный, он демобилизовался. Был он человеком далеким от искусства, но имел неплохой голос и музыкальный слух. Стараясь выучить детей всему тому, чего сам из-за войны лишился, он очень обрадовался, когда у меня обнаружили, как тогда говорили, "абсолютный музыкальный слух". В то голодное и неустроенное послевоенное время он где-то раздобыл пианино "Оффенбахер", и я "по слуху" играл ему его любимую песню из популярного тогда фильма "Актриса" и "Женщин много есть на свете..." из "Сильвы". Естественно, вскоре ребенка отдали учиться музыке, но через месяц эти занятия закончились навсегда: учительница била меня по пальцам, когда я ошибался. К счастью, любовь к музыке сохранилась, и я до сих пор благоговею перед любым человеком, который может с помощью рояля, скрипки или саксофона выразить свои эмоции. Да что там эмоции: по правде говоря, я преклоняюсь перед человеком, который может с листа сыграть что-нибудь по нотам. Поэтому человек, добровольно оставивший музыку, оставивший скрипку и карьеру успешного исполнителя во имя каких-то "Разговоров", для меня был terra incognita.

Я говорю, конечно, о Соломоне Волкове, чьи "разговоры" с известными деятелями мировой культуры сделали их сложное и не всегда всем понятное искусство доступным, а его собеседников - близкими нам людьми. Начав свою деятельность как подающий надежды концертирующий музыкант, С.Волков, как будто в силу обстоятельств, а в действительности из-за скрытого до поры до времени таланта, со временем зачехлил свою скрипку и никогда (но "никогда не говори "никогда!") больше к ней не прикасался, а только к перу. Впрочем, С.Волков говорит, что и к перу, равно как и к компьютеру, он не прикасается, а свои книги диктует... Их, этих книг, уже много, и почти все они написаны (будем все-таки употреблять это слово) в жанре, давно и хорошо известном на Западе, но не очень привычном для русского читателя. Классической считается книга Иоганна Петера Эккермана, личного секретаря Гете, "Разговоры с Гете". И хотя два ее издания, на немецком и русском, "которые мы должны принять за образцы" (Грибоедов), стоят у Волкова на книжной полке; хотя и называют его "русским Эккерманом", я уверен, что его книги написаны благодаря самостоятельному таланту, а не по долгу службы.

Процитировав Грибоедова, я вспомнил, что служил-то он дипломатом, а писал стихи и сочинял музыку, хотя композитором и не стал. Премьер-министр и министр иностранных дел Франции Эдуар Эррио написал в свое время знаменитую книгу "Жизнь Бетховена". Композитором стал ученый-химик Александр Бородин. Но чтобы музыкант - писателем... Вспоминается только Наталия Ильинична Сац и ее встречи с деятелями культуры, которые она описала в "Новеллах моей жизни", но это все же книга больше о ней самой...

О Соломоне Волкове как о писателе впервые заговорили громко после его книги о Шостаковиче (1979). Дискуссии по поводу книги и подлинности описанных событий продолжаются уже более двадцати лет. В 1987 году в Англии по книге Волкова о Шостаковиче был снят художественный фильм с известным актером Беном Кингсли ("Ганди" и др.) в роли композитора,

Как все это случилось? Рассказывает Соломон Волков:

- В 1960 году мне было 16 лет, я был учеником ленинградской музыкальной десятилетки. После премьеры нового квартета Шостаковича я написал рецензию, которую напечатала газета "Смена". Дмитрий Дмитриевич прочел рецензию и захотел со мной познакомиться, что было для меня неслыханной честью. Так состоялась наша первая встреча. Она повлекла за собой вторую, третью и много-много других.

В 1971 году вышла первая книга С.Волкова "Молодые композиторы Ленинграда". Предисловие к ней написал Шостакович, но цензор, который не смог дотянуться до великой музыки композитора, изрядно потрудился над его предисловием. Возмущению Шостаковича не было предела.

- В конце концов, - продолжает С.Волков, - Дмитрий Дмитриевич стал диктовать мне свои воспоминания, и родилась книга мемуаров Шостаковича, которую, как нам тогда казалось, да и не только нам - большинству музыкантов вокруг - опубликовать будет нетрудно. К этому времени я закончил консерваторию, поступил в аспирантуру, а в начале 70-х годов стал работать в журнале "Советская музыка". Однажды меня вызвал главный редактор. Сказал, что журнал, конечно, заинтересован напечатать книгу, и попросил меня рассказать, о чем она. Послушав, он замахал руками и сказал, что даже думать нельзя о том, чтобы такое напечатать. Книга была, в основном, об отношениях Шостаковича со Сталиным, а это было время апогея застоя, и существовала установка "лодку не раскачивать". После этого и я, и Шостакович получили несколько соответствующих сигналов, и стало ясно, что в Советском Союзе книгу опубликовать мы не сможем. Тогда же я пообещал Шостаковичу выполнить его волю и опубликовать книгу на Западе после его смерти. Такова история публикации моей главной книги.

Волков считает, что он остался в долгу перед одним человеком, чья судьба, как и многих великих людей, о которых он пишет в своей книге "Санкт-Петербург: История культуры" (1995), была связана с "северной столицей". Этот человек - Анна Ахматова.

- Учась в Ленинградской консерватории по классу скрипки, я организовал струнный квартет, который достаточно успешно выступал в концертах. 16 мая 1965 года наша четверка погрузилась в электричку, и мы поехали в Комарово, в гости к Анне Андреевне Ахматовой... Обожанием Ахматовой в те годы удивить было никого нельзя, но мне хотелось сказать ей это лично. Поэтому я обратился в Союз писателей и сказал, что наш квартет хотел бы что-нибудь сыграть для Анны Андреевны. Там мне ответили, что начинание это неплохое, но почему только для Ахматовой, у нас много других заслуженных писателей, и нужно играть для всех. Тогда я позвонил самой Ахматовой и свое предложение сделал ей по телефону. Она не удивилась нисколько, только сказала своим низким грудным голосом: "Позвоните через несколько дней, и я скажу вам, что бы хотела услышать". Все эти дни я волновался: что если она скажет, допустим: "Сыграйте квартет Шумана", а мы его не знаем. Но нам повезло. Она попросила сыграть Шостаковича, а мы только что выучили фактически по рукописи его новый квартет. Однако неожиданно возникла другая трудность: мои коллеги оробели. Наш виолончелист Стасик Фирлей был поляк, и он пошел советоваться к своей учительнице русского языка, которая одновременно была секретарем партбюро. Она сказала, что Ахматова - человек не без способностей, но очень-очень много ошибок совершила в своей жизни. Другой наш музыкант спросил: "Если она такая замечательная и известная, почему я Твардовского знаю, а Ахматову - нет?" Никто из них, кроме того, не хотел тратить на это выходной день. Все же я уговорил их, пообещав, что этот день они будут помнить всю оставшуюся жизнь... Странные параболы иногда описывает эта самая жизнь. Неделю тому назад ко мне в Нью-Йорк позвонил из Лодзи Стасик Фирлей. Он пригласил меня на симпозиум, посвященный Шостаковичу, который состоится осенью 2000 года. Я не слышал Стаса более тридцати лет. Он сказал: "Только сейчас я понимаю, какое событие произошло тогда, но ничего не помню. Приедешь - поговорим". ... И вот мы в ахматовской "будке", сидим в тесной каморке, упираясь друг в друга коленями, и играем для Анны Андреевны. Потом произошло событие почти мистическое. Оно удивило нас, но не Анну Андреевну, которая, как она сказала, к таким вещам привыкла. На улице вдруг разыгралась буря, пошел снег. Даже для Ленинграда снег 16 мая - событие не частое. Но пурга прекратилась так же неожиданно, как и началась. "Я только боялась, что это когда-нибудь кончится", - сказала Анна Андреевна о музыке, выйдя на крыльцо проводить нас. А буквально несколько недель тому назад я узнал, что Ахматова написала об этом дне стихи, которые были сравнительно недавно найдены в ее архиве.

Книга о Шостаковиче изменила всю судьбу писателя и остается самой важной в его жизни. Она была впервые издана в Нью-Йорке, а потом переведена не менее, чем на 20 языков. Но на русском - языке, на котором она была написана - ее нет до сих пор.

Когда Волков давал интервью по поводу книги Шостаковича, журналисты всегда участливо спрашивали, что же он будет делать в Америке дальше? А он и сам этого не знал. Но, как обычно, вмешалась судьба.

- Однажды мы с женой гуляли по Бродвею и недалеко от Линкольн-центра, возле маленького мясного магазинчика, заметили человека, в котором Марианна узнала знаменитого хореографа Джорджа Баланчина. К тому времени я уже довольно много знал о нем - Георгии Мелитоновиче Баланчивадзе, балеты его я видел еще во время гастролей труппы Баланчина в Ленинграде в 1962 году. Незадолго до встречи с ним на Бродвее я прочел в газете интервью в связи с готовящимся в его театре фестивалем балетов Чайковского, в котором Баланчин сказал, что Чайковский - это не романтизм, а модерн. Меня, которому с детства внушали, что Чайковский - реалист, это взволновало настолько, что я не постеснялся тут же подойти к нему и сказать: "Ваше высказывание о Чайковском меня очень озадачило". Как и когда-то Ахматова, он совсем не удивился, а стал обосновывать свою позицию. Около получаса у дверей мясной лавки в центре Манхэттена мы дебатировали по-русски, привлекая тем внимание удивленных американцев, тему Чайковского. Потом Баланчин неожиданно сказал: "Вот и напишите нам об этом". "О чем? И куда?" - растерянно спросил я. "О Чайковском! Для нашего фестивального буклета", - ответил Баланчин.И исчез в недрах мясной лавочки.

Так началось знакомство Соломона Волкова с великим хореографом, которое в конце концов привело к созданию книги "Страсти по Чайковскому". Работать с Баланчиным было трудно: он не любил журналистов и интервью давал крайне редко и неохотно. Однако результат оказался превосходным: друзья Баланчина и американская пресса приняли книгу Волкова восторженно. Ближайший соратник Баланчина Л.Керстайн, прочтя ее, заявил: "Эта книга в наибольшей степени из всех существующих раскрывает для нас образ величайшего балетмейстера ХХ века". Рудольф Нуреев высказался так: "Феноменально! Интервью с гением!". С энтузиазмом поддержала книгу и могущественный балетный критик из "Нью-Йорк Таймс" Анна Киссельгофф. Жаклин Кеннеди-Онассис включила книгу в издававшуюся ею серию лучших книг по искусству. Замечательный французский хореограф Морис Бежар был так увлечен книгой, что поставил по ней балет. В середине 80-х годов она вышла на английском языке и издана также во Франции, Италии, Германии, Японии. И вот только что, в Нью-Йорке, она вышла на русском языке, и планируется ее издание в Москве.

Однако самым сложным человеком, с которым, по его признанию, приходилось сотрудничать С.Волкову, был Иосиф Бродский. Он был человеком непредсказуемым. Волков познакомился с ним еще в Ленинграде. В Нью-Йорке они встречались на протяжении многих лет, и в результате этих встреч родились "Разговоры с Иосифом Бродским". Начальным импульсом для книги стали лекции, которые поэт читал в Колумбийском университете осенью 1978 года. Он комментировал для американских студентов своих любимых поэтов: Цветаеву, Ахматову, Р.Фроста, У.Одена.

"Эти лекции меня ошеломили, - пишет Волков. - Захотелось поделиться своими впечатлениями с возможно большей аудиторией. У меня возникла идея книги "разговоров", которую я и предложил Бродскому. Он сразу же ответил согласием. Так началась многолетняя, потребовавшая много сил работа...".

Большое место в книге заняли автобиографические разделы: воспоминания о детстве и юности в Ленинграде, о "процессе Бродского", ссылке на Север и последующем изгнании на Запад, о жизни в Нью-Йорке и путешествиях по миру. Бродский был верен намеченной в "разговорах" установке не соединять поэзию с биографией. Он рассказывал о родителях, о своем городе, о многом другом, но когда речь заходила о нем самом, он сразу переходил к самому для него существенному - поэзии. Но из "разговоров" мы узнаем многое, что могло бы иначе остаться неизвестным: как и почему он ушел из школы, где скитался в годы странствий по России, каково ему было в тюрьме, в сумасшедшем доме и в ссылке в деревне на русском Севере. Как он начал писать и как сложились его отношения с большими русскими, европейскими и американскими поэтами. Особая удача книги - беседы об Ахматовой. Читая книгу, следя за диалогом и открывающимися в нем разногласиями, сочувствуешь попеременно то одному, то другому собеседнику. Столкновение мнений делает книгу живой, она течет, как разговор. В последние годы Бродский мечтал о встрече с Россией, с его родным Питером. Но судьба распорядилась иначе - и книга Волкова, соответственно, осталась незавершенной...

"Разговоры с Бродским" были первой книгой Волкова, изданной в России после его эмиграции. Она получила премию журнала "Звезда". "Все это очень важно для меня - печататься на родине, на том языке, на котором написаны мои книги. Это случилось через 22 года после моего отъезда и кажется чудом", - под аплодисменты читателей Центральной бруклинской библиотеки, где и проходила встреча, закончил свой рассказ Соломон Волков. Но никто не расходился, и Волков еще долго отвечал на вопросы и давал автографы...

- В разговорах с Иосифом Бродским вы совсем не касаетесь "еврейской темы". В действительности так и было?

- Когда здесь вышла книга мемуаров Шостаковича, один критик из уважаемого американского журнала "Нью-Йоркер" писал: "Не может быть, чтобы Шостакович так много говорил об евреях. Наверное, это еврей Волков сам вставил эти страницы...". И все же это так: не-еврей Шостакович говорил со мной об евреях, а еврей Бродский не говорил! Гении - они непредсказуемы!

- Среди ваших книг есть "История культуры Санкт-Петербурга". По жанру она выпадает из серии других ваших работ. Почему вы не говорили сегодня о ней?

- Потому и не говорил, что выпадает. Над этой книгой я просидел, что называется, не разгибаясь, 7 лет. Это большая книга в 1000 страниц, и она охватывает всю историю культуры Санкт-Петербурга со дня основания в 1703 году и до возвращения городу его исторического имени. Она - не первая книга, посвященная культуре этого города, но большинство прежних книг почти полностью посвящены литературе, и это не случайно: Россия - литературоцентристская страна. В моей книге говорится о музыке, балете, живописи, кино, даже о ленинградском рок-н-ролле. Она издана на нескольких языках, сравнительно недавно - в Италии. Я опасался, что мне будут задавать вопросы, почему там не упомянут тот или другой человек. Но пока таких вопросов нет. Я думаю, что они появятся, когда выйдет русское издание, готовящееся сейчас в Москве.

- Нет ли в ваших планах книги о Довлатове?

- Я человек суеверный, и после того, что мне пришлось испытать в связи с некоторыми моими предыдущими книгами, предпочитаю не говорить об этом заранее. Мы с моей женой - известным фотомастером Марианной Волковой - хорошо знали Сергея. Марианна выпустила два фотоальбома, здесь и в Петербурге, с его текстами. Бродский и Довлатов - оба петербуржцы, оба вынуждены были уехать, оба умерли вне пределов России. Возможно, им обоим было бы утешением то, что один из них сейчас самый уважаемый и престижный поэт в России, а другой - самый популярный современный прозаик. Но трудно себе представить двух более противоположных друг другу личностей, чем они.

- Вы не жалеете, что не стали скрипачом?

- В консерватории я учился у одного профессора и в одном классе с Владимиром Спиваковым. Володя до сих пор делает мне комплименты по поводу моей игры. Я был хорошим скрипачом, особенно большим успехом пользовался наш квартет. Но потом вся моя энергия ушла в книги, и я настолько себя реализую в литературной деятельности, что потребности играть нет.

- Вначале вы публиковали ваши "разговоры" с музыкантами: Шостаковичем, Баланчиным, Мильштейном. Потом с литераторами: Бродским, Рыбаковым. Не расширите ли вы еще этот круг в будущем, например, за счет художников?

- Художники присутствуют в моей книге о Петербурге. Не исключено, что в будущем они могут стать и моими собеседниками. Но имен я называть не хочу - я же говорил, что суеверен...

Будем надеяться, что имена новых героев "разговоров" Соломона Волкова мы узнаем скоро.


Содержание номера Архив Главная страница