Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #9(242), 25 апреля 2000

Владимир НУЗОВ (Нью-Джерси)

ПАНОМ НЕ СТАЛ, НО И НЕ ПРОПАЛ

Интервью с Евгением Рубиным

Евгений Рубин

Начну с опровержения мысли моего собеседника. В своей только что вышедшей книге "Пан или пропал" он утверждает, что знаменитым журналиста делает смерть: Михаил Кольцов, Дмитрий Холодов, Владислав Листьев. В качестве противоположного примера приведу самого же Евгения Рубина - знаменитого журналиста, имя которого знал каждый читатель газеты "Советский спорт", а таких было ни много ни мало - пять миллионов. Эмигрировав в 1978 году, Евгений Михайлович был приглашен на радио "Свобода", и его голос стал узнаваем на всей территории Советского Союза, когда его, конечно, не глушили. Спортивным обозревателем радио "Свобода" он остается по сей день.

- Самый первый и, пожалуй, главный вопрос, Евгений Михайлович: почему вы, преуспевающий журналист, решили эмигрировать?

- С момента, когда в начале 70-х годов открылась эмиграция, мысль о ней поселилась во мне. Но я отгонял ее из-за страха: кому я там нужен, что я там буду делать? Восемь лет продолжались гамлетовские мучения, пока в 1978 году я не подал заявление в ОВИР. Почему я пришел к решению эмигрировать? Всегда, со времен окончания школы, я чувствовал себя на ступеньку ниже тех, с кем приходилось работать. Меня не приняли на экономический и философский факультеты МГУ, прямо объяснив причину. Я поступил и окончил юридический институт, три года отработал в Северодвинске, вернулся и начал работать в редакции одной подмосковной газеты в Красной Пахре, в 50 километрах от Москвы.

А в "Советский спорт" меня долго не брали, хотя я все время писал туда, печатали целые мои полосы. Но редактор - не брал. Потом, когда я корнями врос в "Советский спорт" и когда главным редактором стал зять члена Политбюро Поспелова Новоскольцев, которому не было необходимости соблюдать процентную норму, меня, наконец, в штат взяли. Семь лет я был и.о. зав. отделом - заведующим никак ставить не хотели: тот же пятый пункт. А когда я писал что-нибудь "не то" - а такое часто случалось! - меня выкидывали из зарубежных поездок. Кому-то сошло бы с рук, мне - нет. И сын наш с Жанной, думал я, попадет в такое же положение, когда подрастет. Хотя он полукровка - все равно: "А, Рубин, папа еврей...". И я решил: пропади все пропадом! Буду подметать улицы, но буду такой же подметальщик, как все. Мой ныне покойный друг, известный спортивный журналист Миша Марин, говорил: "Единственное, чего мы хотим, это раздельного старта. Чтоб тебя оценивали по тому, насколько ты обогнал остальных". А у нас критерии были другие, никакой роли не играло, что ты собой представляешь. И я решил: пан или пропал. Но, как сказал обо мне известный публицист Борис Парамонов, он не стал паном, но и не пропал, не должен был пропасть. Потому что он, то есть я, счастливый человек: выбрал дело, которое любит и которое его любит.

Мы приехали сюда, меня почти сразу нашла радиостанция "Свобода", и вот я на ней уже 21 год. Я благодарен ей не только за предоставленную работу, но и за то, что она позволила мне сохранить связи с моими читателями. Для журналиста это все! Журналист - не писатель, его фамилию забывают через год после того, как он перестает печататься. А моя фамилия сохранилась. Сейчас вот вышла книжка, а несколько лет назад, как только политическая ситуация в России изменилась, мне позвонили из Москвы, из газеты "Спорт-экспресс" и предложили писать для них. Более того: они меня командировали на Олимпийские игры в Нагано! В день моего 70-летия газета дала целый очерк обо мне, даже большую фотографию поместила.

- Одна из глав вашей книги называется "Штрихи к портретам". Это именно штрихи?

- Я не занимался анализом творчества писателей, с которыми меня сталкивала судьба: Трифонова, Довлатова и других, не писал биографий Стрельцова и Иванова. Я рассказал лишь о встречах с ними, какой гранью своей личности они повернулись ко мне, как я их воспринимал. Если кто-то когда-то будет писать полный портрет, скажем, Алексея Баталова, то мои штрихи, зарисовки могут пригодиться.

- Кто из встреченных вами знаменитых спортсменов, тренеров произвел на вас наиболее яркое впечатление?

- Трудно сказать, потому что каждый крупный спортсмен, я уже не говорю о людях интеллектуального труда, - личность неординарная. Не бывает великих тренеров или спортсменов, ничего собой не представляющих как личность. И все-таки выделю среди всех Анатолия Владимировича Тарасова. Хотя был он, на мой взгляд, злодей. Но он совершенно феноменально приспособился, поставил себе на службу всю советскую систему. Он чувствовал себя в ней как рыба в воде, делал с ней все, что хотел. При этом он, как Макиавелли или Лойола, был абсолютно беспринципен, не имел никаких моральных устоев. Однако знал, где, кому и как сказать, как поставить вопрос, как уничтожить человека, чтобы это выглядело в соответствии с тем, чему учит партия. Он не был, на мой взгляд, великим тренером, он был великим человеком. Где бы и чем бы он ни занимался, он все поставил бы себе на службу. Я с ним временами дружил, временами не разговаривал. Он был чудовищно невежественен в общественных делах: видимо, никогда ничего не читал, слушал только радио. Он мог сказать: "Женька, бросай курить, ты же с нами поехал на чемпионат в Финляндию, а мы бригада коммунистического труда". Долго помнил мелкую обиду, мстил. И это самый почетный, самый выдающийся, самый... Кандидат педагогических наук, профессор, не имевший институтского диплома! Автор книг, написанных журналистом Олегом Спасским. С женой, Ниной Григорьевной, которую я хорошо знал, его сводило партбюро ЦСКА. Все, что вменял в вину другим, он проделывал сам. Грешник - великий, но и личность - великая. Я не могу сказать, что относился к нему отрицательно - он всегда был мне необыкновенно интересен.

- А любили вы, кажется, Льва Яшина.

-Меня привлекала в нем какая-то незащищенность, жизненная наивность. Это был удивительно добрый человек, совершенно не приспособленный к славе, никогда ею не воспользовавшийся. Подружился я с ним совершенно случайно. Главный редактор журнала "Огонек" Анатолий Софронов решил, что в "Библиотечке "Огонька" - помните эти маленькие, тоненькие, но очень популярные книжечки? - должна выйти книжка о спорте. И автором ее должен быть Яшин! Мало того, что это был великий вратарь, объявленный сейчас русским спортсменом века номер 1. Софронов был ярым болельщиком московского "Динамо" - этого было достаточно для "задумки" книжки Яшина. Виктор Понедельник, знаменитый спортсмен, зав. отделом футбола в "Советском спорте", спросил Яшина: "Кого бы ты хотел видеть в качестве помощника при написании книжки?". Тот хотел только одного человека: Льва Филатова. Яшин, при всей его скромности, не хотел, чтобы получилась плохая книжка. А Филатов к тому времени литературные записи уже не делал. Тогда Понедельник спросил меня, как бы я отнесся к сотрудничеству с Яшиным. Я ответил, что с радостью: во-первых, Яшин, во-вторых, "Огонек" мог хорошо заплатить за книжку. И Понедельник позвонил Яшину и спросил: " А как бы ты отнесся к Рубину?" И Яшин совершенно неожиданно для него ответил: "Знаешь, с Рубиным я бы работал!". Мы сделали с ним эту книжку, появившуюся вначале в пяти номерах "Огонька". На этой почве мы с ним подружились, он оказался очень милым, мягким человеком, совершенно не понимавшим, что от него хотят, когда он перестал играть, почему он должен ходить на какие-то совещания, сидеть за столом, что-то решать.

- А тренером Яшин мог бы стать, как вы считаете, Евгений Михайлович?

- У него не было требовательности, не хватало образования. Он мне никогда не говорил, но по намекам его жены, Вали, я понял, что у него и школьный-то аттестат был липовый. Валя устроила его в ВПШ, куда он не ходил, конечно, но диплом ему выписали. Его сделали начальником команды "Динамо". Начальником! Он не знал, чем он должен заниматься: стоял во время игры за воротами, посещал тренировки. Я как-то спросил его: "Лева, ведь ты новатор, ты первым стал играть в поле, стал хозяином штрафной площадки. Как ты к этому пришел?" "Да никак, - ответил он. - Мне так удобней было брать мяч, вот и все. Я в жизни об этом не задумывался".

"Почему, - спрашивал он меня, - Пеле или Платини или Пушкаш не ходят на работу? Я что, ничего не заработал за столько лет в футболе? Ноги мне ломали, сотрясение мозга делали, я денег этой стране принес несметное количество. Почему надо, чтобы я сидел в подполковничьих погонах за пустым столом и не знал, куда себя девать?".

- Но Лев Иванович был ведь не старым человеком, когда прекратил играть. Делать-то что-то надо...

- Почему Грецки ничего не делает? Он живет в нормальном обществе, вложил куда-то свои деньги. В Нагано я разговаривал с Сергеем Федоровым. Спрашиваю: "Куда вы вкладываете свои деньги?" Он говорит: "У меня есть три советника и адвокат. Раз в месяц собираемся, обсуждаем, они мне подсказывают, куда лучше всего вложить деньги". А там такой человек, как Лева Яшин, не мог сделать денежного запаса, на который можно было бы прожить жизнь. Лева никогда не возил шмотки из-за границы, не спекулировал - жил на зарплату, 300 рублей в месяц. Он посвятил себя спорту: до 18 лет был работягой на заводе, а с 18 до 42 стоял в воротах. Все. Что он мог еще делать? Здесь общество отличается тем, что дает возможность человеку жить потом, да еще детям его и внукам.

- Евгений Михайлович, каково состояние прессы в России, в том числе - спортивной?

- Боюсь, что я необъективен, что смотрю на нее как ретроград. Я особенно не выделяю спортивную прессу, мне вся пресса не нравится. Не нравится своей дикой развязностью, бесконечным сленгом - на грани матерщины. Они могут вынести в заголовок слово "трахнул", они все время с читателем запанибрата. Мне кажется, получив свободу, российская пресса не знает пока, что с ней делать.

Любые недостатки являются продолжением достоинств и наоборот. Оттого, что мы были закрепощены, в каждом из нас выработался внутренний редактор, и нам не очень-то был нужен вышестоящий редактор - он следил только за политикой, идеологией. Теперь же пишут, что хотят и как хотят, помещают любые фотографии, любые неприличные анекдоты тащут на страницы прессы. Спортивная пресса ничем от всей не отличается, язык ее отвратителен: каждое второе слово - английское.

Я считаю, что это не от старости и брюзжания. В Америке есть бульварная пресса, рассчитанная, так сказать, на низы. Но она отделена от настоящей! Я могу назвать достаточно большой список: "Нью-Йорк Таймс", "Вашингтон Пост", "Чикаго Трибюн", "Балтимор Сан", "Лос-Анджелес Таймс". Эти газеты не позволяют себе таких наглостей, как почти все российские газеты, они стараются держаться на уровне. В России же все грани стерты - не только в прессе, но и во всем остальном.

- Включая спорт как таковой?

- Со спортом - катастрофа, хотя отдельные достижения есть. Поскольку есть одаренные хоккеисты, прекрасные футболисты, фигуристы, теннисисты. Но как только они добиваются мало-мальского успеха, покидают страну. Кто, к примеру, тренеры фигуристов? Татьяна Тарасова, которая живет в Бостоне, Наталья Дубова, до недавнего времени жившая в штате Коннектикут - и так далее. Там есть два-три энтузиаста: Тамара Москвина, Елена Чайковская. Но они вынуждены идти с протянутой рукой к спонсорам, которые то ли занимаются благотворительностью, то ли отмывают грязные деньги.

Я разговаривал здесь с юной теннисисткой Надей Петровой. Отец ее работал в Египте, там она могла тренироваться. Приехала в Москву, играла во дворе, где ее нашел спонсор-поляк, увез в Польшу. Она подросла, в ней заметили многообещающую теннисистку, рекламные фирмы заключили контракты, на эти деньги она встала на ноги. Но это не типично для нынешней России. Провинция вне досягаемости настоящего спорта!

В Америке же спорт общедоступен. Есть виды спорта, где родители должны платить: плавание, фигурное катание, теннис. Причем, среднему классу эта плата вполне по карману. Вместе с тем, такие виды спорта, как баскетбол, бейсбол, футбол доступны самым бедным слоям общества. В три года ребята выбегают на улицу, где стоят стойки с баскетбольными кольцами. Не случайно в названных мною первыми видах спорта превалируют белые, а в баскетболе, американском футболе - черные. Лучших спортсменов здесь отсасывает профессиональный спорт, в нем спортсмены живут отдельной, как правило, состоятельной жизнью.

В России, в странах так называемого соцлагеря спортивные достижения были гордостью, но все это было такой же липой, вывеской, как и сам социализм. Сейчас чуть ли не ежемесячно публикуются разоблачения достижений спортсменов ГДР. Принимаемые ими анаболики позволяли показывать высокие результаты, но калечили их, вредили здоровью. Бывшие гэдээровские пловчихи, легкоатлетки жалуются, что не могут иметь детей, что появляются вторичные половые признаки: растут усы и тому подобное. Я думаю, то же самое, может, конечно, не в таких масштабах, было и в России. В 1964 году, перед Олимпийскими играми, ввели правило: недостаточно национального сертификата, является ли данный спортсмен мужчиной или женщиной. Необходимо было проходить проверку там, по прибытии на Олимпиаду. И сразу же Советский Союз не послал сестер Пресс, Александру Чудину, Клавдию Боярских и одну грузинскую баскетболистку.

Все делалось для того, чтобы поддержать легенду о том, какая у нас здоровая молодежь, как о ней заботится родное государство и партия.

- А кого из главных спортивных боссов того времени вы могли бы выделить?

- Наверное, Павлова. Это был человек решительный, знавший, что он хочет и как к этому идти. Кстати, конечно, по чистой случайности, он имел высшее физкультурное образование. Перед ними стояла одна задача: все рекорды, все олимпийские достижения должны быть наши. Никого не интересовало, как народ живет, отчего у детишек животы вздуты и головки рахитичные.

- Евтушенко крепко однажды припечатал Павлова: "румяный комсомольский вождь" - он ведь до Спорткомитета был первым секретарем ЦК комсомола. А потом, несмотря на хлесткую характеристику, он с Евтушенко помирился...

- Я не удивляюсь этому: Павлов был умным человеком, он понимал, что Евтушенко, хоть и не имеет большой власти, но репутацию навсегда погубить может. Евтушенко необыкновенно талантлив. У него острый ум. Мы встречались с ним в Москве, я пишу об этом в своей книге, а здесь, хотя он тоже живет в Квинсе, когда преподает в колледже, не приходилось.

- В заключение нашей беседы попрошу вас вспомнить о Сергее Довлатове - в вашей книге ему посвящено немало страниц.

- Во времена наших самых больших разладов я не относился к нему ни с неприязнью, ни тем более с ненавистью. А ведь он, если вы прочли эту главу, меня попросту предал. (Причем дважды: когда стал в результате внутренней распри в редакции "Нового американца" главным его редактором - вместо Рубина, и в случае с газетой "Новости", когда Рубин вынужден был уйти, а Довлатов, обещавший ему полную поддержку, остался. - В.Н.) Он нравился мне: его обаяние, голос, ирония. Но при всем при том я думаю, что его место в литературе как бы гипертрофировано: ранней смертью, не очень-то легкой жизнью. Он не такой великий, каким его стараются представить. Я много литературы прочитал о нем. Едва ли не половина авторов пишет, как он страдал по Родине, как эта ностальгия приблизила его кончину. На самом деле Сережа только здесь и расцвел. Там он работал на барже сторожем, его никто не печатал. После того, как мы с ним резко разошлись, я увидел, что есть два Довлатова: писатель и журналист.Как к писателю он относился к себе чрезвычайно требовательно, бескомпромиссно, не давал себе поблажек. А как журналисту ему очень хотелось нравиться читателю, ублажать публику, чтобы все говорили: "Вот это Довлатов!". И ради этого он совершал поступки, которые не совершил бы Довлатов-писатель.


Содержание номера Архив Главная страница