Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №8(241), 11 апреля 2000

Алла ЦЫБУЛЬСКАЯ (Бостон)

ОЧАРОВАННЫЙ ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ

Сцена из оперы "Эхнатон" в постановке Boston Lyric Opera.

Нынешний театрально-музыкальный сезон Бостон посвятил античному прошлому Египта. В музее Fine Arts была открыта выставка "Фараоны солнца", и это чрезвычайное событие знакомило с художественными достижениями древнего искусства. Воплощенные в бессмертных скульптурных изображениях, пленяющие грацией и тайной улыбкой, не размыкающей уст, они смотрели на нас, смертных, толпящихся вокруг. Они - это Аменхотеп III, правивший египетской империей более 3 тысяч лет назад, его сын Эхнатон, унаследовавший отцовский трон на короткий период (1353-1336 гг. до н.э.), установивший культ единого Бога Солнца, на смену поклонению многим богам, создавший уникальную цивилизацию, построивший прекрасные города, что были погребены впоследствии неведомыми разрушительными силами и обнаружены лишь благодаря археологическим раскопкам. И это, наконец, несравненная по красоте его жена Нефертити, поддерживавшая художественные устремления супруга. Но это и сменивший их фараон Тутанхамон, кто перечеркнул все творческие достижения Эхнатона и вернул прежние порядки, прежнее богослужение, что не заставило померкнуть в истории ни имени Эхнатона, ни воздвигнутым в его правление храмам и монументам, ни красоту введенного им молебного ритуала с его духовностью и жизненной силой.

Изваяния из камня египтян изящного телосложения, с широкими плечами и узкими талиями, совершенной формой ступни с длинными тонкими пальцами, бесстрастные лица, непостижимые, как иероглифы, приковывали к себе присутствием тайны...

Бостонская Лирическая Опера свою последнюю премьеру приурочила к музейной выставке. Связь тут прямая. Предьявив городу осенью "Аиду" великого Верди - оперу о любви и мужестве героев, но где египетская обстановка служит лишь фоном, орнаментом и не восстанавливает мира, исчезнувшего тысячелетия назад, зимой театр обратился к опере современного американского композитора Филиппа Гласса "Эхнатон", которая прежде всего погружает в атмосферу и эстетику далекой эпохи. В отличие от музейного, театральный "Эхнатон" - не ретроспекция. В опере возникает цепь фрагментов из жизни древних фараонов, словно освещаемых вспышками воображения. И так как сценического действия в опере очень мало, то статика наполнена скрытым напряжением. Загадка любви, надежд, восхождения и краха скорее может быть почувствована, чем обнаружена в отсвете легких театральных бликов. Что-то трепещет или колеблется на пустой сцене, залитой светом словно жгучим солнцем. И это визуальное ощущение изначально подтверждается необычно долго повторяющейся в оркестровой интродукции конфигурацией короткой трехзвучной фразы. Фраза постепенно сдвигается по полутонам, прерывается аккордами разрешения и с прежней настойчивостью продолжает бежать по кругу. Это позже станет понятно, что тема, развивающаяся на малом пространстве, - чакона в старинном стиле, разработанная в современной технике, какой пользуются в конце 20 - начале 21-го веков композиторы-минималисты...

На фоне чаконы начинает вокально-декламационный монолог Рассказчик - Кристофер Донахью. Этот эпический персонаж, как бы забавляясь, заводит игру со столетьями, держа в руках зеркальце - подобье солнечного диска, ставшего символом правления Эхнатона. Словно солнечный зайчик, диск отразится на занавесе в глубине сцены, на боковой стене, на парадной люстре над партером, слегка ослепит публику и, наконец, возвратится колеблющимся лучом опять на занавес . Что в этих колеблющихся бликах, что за ними? Отражения. Отражения - вот образ спектакля о жизни и судьбе фараона Эхнатона, его жены Нефертити и их участии в цепи мировой истории. Но отражения - это и очарованный взгляд в прошлое, воплощенный сценически и музыкально с неистовой воодушевленностью. Слушая долгую интродукцию, я еще и не догадывалась, что на ее трехзвучном повторе будет основана музыка всей двухактной оперы! Более того, само видоизменяющееся кружение в оркестре постепенно заворожит, вовлечет в концентрический круг, из которого уже и не захочется выйти... На фоне нервно пульсирующей чаконы прозвучат арии, ансамблевые сцены, наконец, хоры, занимающие в опере главенствующее положение. Само же сценическое действие предстанет как ритуал, в котором церемония похорон или восхождения на трон воплощена в плавном танцевальном движении, сюите поз.

Молодой режиссер-постановщик Мари Зиммерман проникла в стихию этой музыки и создала театральный мир редкой пластической и поэтической красоты. В прессе о ней заговорили после ряда постановок, явившихся событиями, - "Сон в летнюю ночь" в Бостонском Huntington Theatre, "Записные книжки Леонардо да Винчи" в Чикаго и др. Дебютируя в Бостонской Лирической Опере постановкой "Эхнатона", несомненно она придумала для воплощения спектакля идею отражений - воскрешений - мерцаний . С помощью такого тонкого философского приема режиссер ввела зрителей уже не в музейную, застывшую, а в насыщенную внутренним пламенем действенную атмосферу, где статика солистов оказалась наполнена высотой чувств. Вместе с хореографом Даниелом Пелцигом они нашли единую форму для воплощения экзотической атмосферы спектакля.

Медленно шествует долгая мистериальная процессия: женщины-птицы с огромными прикрепленными к рукам бутафорскими крыльями, мужчины со звериными головами, жрецы в черном. В глубоком трауре, под высоким головным убором с вуалью появляется и будущий фараон. Это похороны - ритуал столь священный в древнем Египте, верившем в воскрешение (вспомним миф об Озирисе). Одновременно с колосников на длинных тросах спускается парадное желто-оранжевое солнечное одеяние, в которое предстоит облачиться венчающемуся на царство. Выход Эхнатона (солист Джеффри Скотт) совмещает и церемонию похорон его отца Аменхотепа III, и восхождение на трон наследника. Каждый шаг последнего предупрежден танцевальными движениями служанок, расстилающих красные ковровые квадраты под царственные ступни, чтобы они не коснулись грешной земли. И, наконец, мы слышим голос героя, тембр и диапазон которого так же необычаен, как и сценическая атмосфера. Джеффри Скотт - обладатель редкого по высоте и гибкости контр-тенора. В самом звучании этого редкого типа мужского голоса кроется нечто искусительное, полузапретное, пряное. Добавлю еще - трансцендентное , пересекающее столетья.

Подобная манера пения культивировалась в Италии 17-го века, когда юных певцов для сохранения голосов и во избежание их ломки кастрировали. Ныне возрождение подобного звучания возникло исключительно на уникальной природной основе. Так, слава пришла к одному из исполнителей кантаты Альфреда Шнитке "Доктор Фауст" - солисту Московской государственной филармонии Эрику Курмангалиеву, обладателю голоса необычайного диапазона, близкого к контральто, которого позже занял в своем знаменитом спектакле "М. Баттерфляй" Роман Виктюк.

Гимнические хоры, опоясывающие каждую сцену оперы, кажутся колдовскими по воздействию мелодий. Они исполняются на древних египетском, аккадиан и еврейском языках, что придает пению обобщающий и возвышенный характер. Дирижер хора Вильям Лампкин добился чистоты и выверенности звучания сложнейшей хоровой партитуры. Перевод содержания на английский осуществляется с помощью боковых светящихся табло. И все же хор явно обращается к слушателям не из прошлого, а из современности, это интеллектуальный комментарий представителей 21-го века, даже не набросивших на себя исторические костюмы. Но между хором как действующим лицом и персонажами оперы обозначена незримая связь. Необычайная интенсивность постоянно видоизменяющейся и остающейся неизменной чаконы как фона и как главной мысли сплетает все происходящее, околдовывает моторной энергией...

Оркестр компактный, очень небольшой по составу сливался в едином полнокровном тутти, мерцая красками разложенных гармоний, тембрами солирующих инструментов. Стереофоническое "подзвучивание" флейт сверху, с балкона, внесло особый акустический эффект, добавило краски волшебства. Дирижер - на удивление юная Беатрис Джона Аферон - с подчиняющей профессиональной уверенностью и артистизмом провела все исполнение, подарив ощущение динамики и богатства партитуры.

Когда сцена коронования венчается пением Джеффри Скотта - Эхнатона, его высокий контр-тенор с легкостью "прорезает" оркестр и ведет партию гибко, светло, отрешенно. От него исходит и возвышенность, и архаика. Распев без слов заполняет собой все пространство классического с партером и ярусами Shubert Thearter, в помещении которого шел спектакль.

Так же завораживало соло Черил Эванс - королевы Тай, матери Эхнатона. Высокое сопрано певицы лилось высветленно, благородно. И плавно эпизод переходил в необычайный по красоте терцет: Эхнатон, Тай и Нефертити (Гайл Дубинбаум). Сценически он словно отделен от всего происходившего ранее. С колосников спускалась вытянутая в длину сцены почти от кулисы к кулисе рама, в портале которой герои представали, точно запечатленные на картине. Это обрамление давало обоснованность, закономерность оперной статуарности... Так возникали одна за другой вспышки-озарения. Исторические репрезентативные фигуры, воодушевленные глубоко лирическими чувствами, превращались в живые и трепетные.

Одна из особо запомнившихся сцен - дуэт Эхнатона и Нефертити - поставлен на фоне небольшого бассейна с дном, выложенным цветными изразцами. Эхнатон и Нефертити ступают босыми ногами по воде, словно не замечая, что края их хитонов касаются воды. Чувство истомы, покоя, неги, дивной прохлады от воды словно разлито вокруг, и необычайное соединение контр-тенора и меццо-сопрано воссоздает атмосферу вечного счастья. Но недолог, увы, был срок этого благоденствия. Не случайно столь зловещими на коронации выглядели три жреца: в их партиях предстали Кейт Фарс (баритон), Кевин Майнор (бас), Эрик Фенелл (тенор).

На тех же тросах, что спускали царственное одеяние для коронации, раму, заключавшую в живописную композицию сцену Ахнатона, Нефертити и королевы Тай, "выплывал" и сосуд, наполненный песком, - метафора песочных часов, символа времени. Песок струился сверху, и постепенно исчезали очертанья прекрасного города Амарна, возведенного правителем-мечтателем.

В создании архитектоники спектакля значительный художественный вклад внесли художник по костюмам Мара Блуменфелд ,чья фантазия и вкус изысканны, и художник по свету Скотт Брадли, который во многом определил мизансцены и эстетику спектакля.

Прекрасный город Амарна, возведенный Эхнатоном на берегу Нила, - макет его можно было увидеть в музейной экспозиции - исторически оказался обречен на руины, и театральное решение дало возможность образно соотнести вечное и временное.

Временное обозначено как современное, и оно представлено в доступно-вульгарном виде. После затемнения сцену заполняют туристы с гидом - Кристофером Донахью, успевшим трансформироваться из древнеегипетского Рассказчика-летописца. Какой-то мальчишка спешит написать на одном из вечных камней знакомо глупую надпись: "Я был здесь", что в сравнении с древней резьбой на плитах не покажется прогрессом человеческой мысли и цивилизации. Оживленная группа покинет сцену.

И тогда, словно воскрешенная воображением, в глубине сцены вновь прошествует процессия во главе с Эхнатоном. Очарованному взгляду в прошлое еще раз предстанет в сонме окружения образ фараона, увековечившего в искусстве свою краткую земную жизнь. И эта открытая поэтичность с приостановками внешнего действия обнажила сердцевину произведения, посвященного событиям значительным и идеальным.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница