Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #6(239), 14 марта 2000

Леопольд ЭПШТЕЙН

ПУНКТИРНАЯ ЛИНИЯ


   ОСЕНЬЮ, НА БЕРЕГУ 

За неким возрастным пределом - 
Спокойней дышится, когда 
День твёрд и хрупок, как слюда, 
В пространстве сильно поределом. 

Уже теперь, уже отсюда, 
Уже почти со стороны, 
Понятней - главная причуда, 
Идущая из глубины 
Где нити переплетены. 

Вот так растёт шиповник в дюнах, 
Вплетаясь намертво в песок - 
Не разобравшись, не продумав, 
А зацепившись там, где смог. 
Он к октябрю почти засох. 

Вот так - последняя пчела 
В холодном солнечном закате, 
Как знак, поставленный некстати, 
Блестит фигуркой из стекла. 
Она ещё не умерла, 
Но нет в природе виноватей - 
Её, не совершавшей зла. 
А океан всё волны катит: 
Пришла, расплющилась, ушла. 
Однообразные дела, 
Но силы есть - надолго хватит. 

"Прости, прощай же!" - говорю. 
Кому? - не важно. Может, лету. 
На пчёлку стынущую эту 
С усталой нежностью смотрю. 
Ей больно покидать планету. 


    СПЕКТАКЛЬ 

В полутьме опускается задник, 
На холме появляется всадник, 
В бутафорский смешной палисадник 
Молодая выходит вдова. 
Все актеры (они же - герои) 
На глазах воплощаются в роли: 
Старый граф умирает в Тироле 
И служанка заносит дрова. 
Я, присутствуя в зале при этом, 
За сюжетом слежу и за светом 
И, конечно же, слышу слова. 

Эта пьеса мне с детства знакома, 
Неизбывная, как глаукома; 
Я вчера полистал её дома 
И заснул, повернувшись к стене. 
И подумал, как только проснулся: 
"Всё не так теперь - действия, чувства, 
Отношение к правде искусства, 
И к любви, и к вине, и к войне". 
Режиссёрское видя решенье, 
Я приветствую ритм и движенье, 
Образ, пластику, воображенье, 
 (Даже музыку, даже вторженье 
Звукозаписи), рощу в огне... 
Но какое, скажи, отношенье 
Драма эта имеет ко мне? 

То ли дело - на телеэкране: 
Там обычно не знаешь заране 
Где случится, в Судане, в Иране, 
Взрыв, потоп или переворот, 
Но зато нам, как правило, ясно, 
Что для нас в самом деле опасно, 
Что влияет на наше пространство: 
Жизнь, работу и банковский счёт. 

Как любил я театр когда-то! 
Вот что с возрастом плохо: растрата 
Бескорыстной прослойки души. 
И присутствую я, отмечая 
Как продуманна нить звуковая, 
Как умна мизансцена иная, 
Декорации как хороши... 


             МУЗЫКА НАВЕЯЛА 

Поменяв на следствие причину, 
Перепутав радость и печаль, 
Я завёл зелёную машину 
И поехал в голубую даль. 

И включил я радиоприёмник, 
Подсоединённый к проводам, 
Чтобы мир просторный и огромный 
Между делом в уши попадал. 

Уловив движение в эфире 
 (Что сегодня свойственно вещам), 
Он сейчас же о событьях в мире 
Завещал мне и заверещал. 

Но слова мне не запали в душу, 
Не зажгли души моей огнём, 
Потому что я его не слушал, 
А рулил и думал о своём. 

Жизнь моя ползла, переползая 
От одной реальности к другой, 
Вспоминая сказку про Мазая 
Вперемешку с дрязгой бытовой; 

Вспоминая умного мужчину, 
Статного без сабли и погон, 
Видевшего в следствии причину 
Будущего прения сторон; 

Вспоминая время золотое, 
Думая о юности с тоской, 
Где когда-то раннею весною 
Поплыли туманы над рекой. 

Я не слушал радио, однако 
Долетела из большой страны 
Весть, что взбунтовавшиеся даки 
Будут вскоре все истреблены. 

Легионы, пыльные от славы, 
Возвратятся из родных пустынь, 
Отстояв незыблемое право 
Каждого народа на латынь. 

А затем, суровы и багряны, 
Усмехаясь мудро и хитро, 
Счетоводы славные нагрянут 
И начнут описывать добро. 

Все холмы, и трубы, и каналы, 
Всех собачек, кошек и котят - 
Всё внесут в особые анналы, 
А потом в вагонах разместят. 

Увезут Италию из Рима 
В Африку, а там - на Колыму. 
Это трудно, но необходимо: 
Всё, что важно, делать самому. 

Капитан, обветренный как скалы, 
Протокол составит не спеша: 
Пусть теперь довольствуется малым 
Некогда бессмертная душа. 

Широка земля - да есть граница, 
Мил, не мил - а всё равно силком. 
И страна берёзового ситца 
Не заманит шляться босиком. 

Не взметнётся молодость вторая, 
Поступать придётся по уму: 
Это крайне важно, повторяю - 
Всё, что надо, делать самому. 

Я объехал голубые дали 
И вернулся к ужину домой, 
Пусть не удостоенный медали, 
Но зато циничный и живой. 


                     * * *

Нынче ветер с океана, 
Нынче холод окаянный. 
Впрочем, платье - без прорех, 
Так что жаловаться грех. 

Есть в устойчивом морозе 
Прочность, как в хорошей прозе. 
А на завтра - снег в прогнозе. 
Что ж, прекрасно - если снег. 
Славно - встав с утра зимою 
Свежим, с ясной головою, 
Трогать взглядом пред собою 
Свежевысыпавший снег 
 (Точно пробуешь рукою 
Полированный орех). 
Право, жаловаться грех. 

Ну, а вечером морозным 
Славно думать о серьезном, 
Складки морща на челе: 
Не о страшном - о серьезном, 
О своем - не о колхозном, 
Дома сидючи в тепле 
С чашкой чаю на столе. 

Славно думать без надрыва 
О судьбе: несправедлива, 
Но зато уж как щедра! 
Пусть трудна - да не убога. 
Хорошо, что понемногу 
Облетает мишура. 

Этак умствуя вольготно, 
Вдруг - почти бесповоротно - 
Осознаешь, что ценить 
Стоит только то, что плотно, 
Прочно, слаженно, добротно - 
То, что нечем заменить: 

Хлеб, огонь, сухое платье, 
Крепкое рукопожатье, 
Непритворное объятье, 
В старой книжке адреса. 
Да возможность днем холодным 
 (Не больным и не голодным) 
Прогуляться с полчаса. 

Не спеша, без всякой цели, 
Так, как в детстве все умели, 
Вспоминая что-нибудь. 

И нужна на самом деле 
Только правда. Только суть. 


                     * * *

Душа себя забывает 
И думать перестает 
О том, что она такая, 
Как Бог ее создает. 
А тело, пока живое, 
Помнит, наоборот, 
О том, что оно такое, 
Каким себя сознает. 
На остановке трамвая 
В теплый майский денек 
Глупый вдруг открывает, 
Что умному невдомек. 
Он (как смурные дети) 
Стоит, приоткрывши рот, 
И видит - один на свете - 
Чего другой не поймет: 
Что время стоит на страже, 
Как замершая волна, 
Что жизнь - хоть одна и та же - 
Сама себе не равна. 
Он видит века и лица, 
Он ведает ад и рай. 
И все это будет длиться, 
Пока не придет трамвай. 
В сопровождении тела 
Поедет душа домой. 
И - никакого дела 
Ей до себя самой! 

            
            * * *

Богиня памяти старушка Мнемозина! 
Меж нестареющих румяных Олимпийцев 
Ты выделяешься морщинистою кожей 
И часто выглядишь на пиршествах чужой. 
Мне представляется: с крестьянскою корзиной 
Ты к роднику идешь, воды напиться. 
И думаешь, что прошлое похоже 
На темный мох с янтарною слезой. 

Все музы-дочери живут в отдельных храмах; 
Им поклоняются, заламывая руки, 
Актеры-гомики, нетрезвые поэты 
И скульпторы, вонючие козлы. 
Лишь ты бездомна. И твердишь упрямо: 
"Все надо помнить, чтобы знали внуки 
Как совершалось в мире то и это". 
И вяжешь ты для памяти узлы. 

А Зевс беспамятен, как остальные боги, 
И, может, даже больше. Он во гневе 
Безумен так же, как когда-то - в страсти. 
Точней: случаен так же. От него 
Не стоит ждать ни дружбы, ни подмоги. 
Кому потребна память - юной деве? 
Герою-воину? Земной кровавой власти? 
Нет в мире спонсора для храма твоего. 


         ХРОМАЯ ЛОГИКА 

Человек, постоянно ошибающийся (по общей мерке), 
Не всегда беспомощен в самом главном: 
Например, задача о квадратуре круга 
Им запросто может быть решена - 
Потому что тайное делается явным 
С помощью циркуля и линейки: 
Так давно смирившиеся муж и жена 
Спят в одной кровати, не любя друг друга. 

Псих, чувствительный к лунным фазам, 
Который бесится без видимого резона, 
Поневоле становится источником раздражения 
Для уравновешенного человека. 
Приближаясь к границам запретной зоны - 
Хорошо порассуждать о нимфах и фавнах, 
Так как в терминах конца двадцатого века 
Не выразить ни блаженства, ни изнеможения. 

Немолодой, широко признанный поэт-лирик 
В сто девяносто четвёртый раз 
Убеждает в журнале себя и читателей 
В том, что жизнь у него прекрасна 
 (Стопроцентное попадание: не в бровь, а в глаз - 
Забирай выше, заводи шире 
И т.д.). А мысль становится столь опасной, 
Что самое время здесь оборвать её. 


                    * * *

... пена от пива отвердевала в стаканах паклей 
и становилась тёплой, пока мы смотрели друг на друга 
и ощущали: это и есть время. 
Хулио Кортасар "Игра в классики" 

Те, у кого есть деньги, чтоб отказаться от 
Коловращенья, могут перейти в независимый, свой 
Мир - где за твёрдой пеной кружевных садовых ворот 
Затвердевает прошлое, превращаясь в культурный слой. 

Неподвижные наблюдатели, поместившие себя вне 
Несущегося потока (о Ньютонова мечта!), 
Они способны увидеть, как завихреньями дней 
Образуется при окаменевании базальтовая плита. 

И страсти, бурленьем коих создаётся и сам поток, 
Доступны их беспристрастному пониманью при взгляде сверху 
 (И даже счастье, которое, как белый единорог, 
В природе обычно прячется, избегая дневного света). 


                ДОРОГА 

Нет, право, я ничем не озабочен, 
Моя душа вполне защищена. 
Неяркие цвета. Полутона. 
Мелькание заснеженных обочин. 
А плод надкушенный румян и сочен, 
Есть стенки у колодца, нету дна. 
И толща лет - стеклянная стена: 
Всё, вроде бы, и видно - да не очень. 

Как по Писанью: ночь сменяет день. 
Из темноты является мигрень, 
В живую плоть втыкаются иголки. 
Ну что вся жизнь? - морщинка на лице. 

И, чтоб избегнуть пошлости в конце, 
Идёт снежок и засыпает ёлки. 


                  РУССКИЙ СЮР 

Хоть три года скачи, никуда 
Не ускачешь из этой страны: 
То ли больно объезды длинны, 
То ли больно брусчатка тверда. 

Три дорожки ведут от крыльца. 
Обернёшься - не будет пути. 
Хоть по морю плыви, хоть лети 
Самолётом - всё нет ей конца. 

Лучше пробовать в чём-то другом 
Свою силу - зазря прогоришь. 
Хоть в Мадрас твой билет, хоть в Париж, 
Всё равно ведь сойдёшь в Бологом. 

Только льдины плывут по Неве, 
Только волки в Тамбове поют, 
Только шторки уют создают 
Да торгуют купцы на Москве, 

Да шумит на Садовом Кольце 
Бесконечная лента машин, 
Да ещё кинолента шуршит, 
Как ямщик об одном бубенце. 

Бубенец предвещает пургу, 
И ямщик погоняет коней. 
Тот, кто выпал из этих саней 
Остаётся лежать на снегу. 

Не ругай ямщика, не кори: 
Ночью в поле - какие огни? 
Хоть в Каире, хоть в Риме засни - 
Всё равно ж просыпаться в Твери! 

Так что лучше подумай стократ 
Прежде чем выходить на мороз: 
Дело тёмное, скверный прогноз, 
Ничего не поделаешь, брат... 

Убежишь - тебя барин вернёт, 
Если хватится, впрочем. Подчас 
Жизнь забавна, как ловкий рассказ, 
А точней - как лихой анекдот. 


            24 МАЯ 1997 ГОДА 

Я нынче во Флоренции, а ты 
Бог знает где. Как жаль, что нам когда-то 
Не удалось здесь побывать вдвоем. 

Флоренция, пожалуй что, в твоем 
Скорее вкусе, чем в моем. Мосты. 
Колонны. Своды. Арки. В час заката 
Вполне здесь можно вспомнить Ленинград. 

Я счастлив, да. И сам тому не рад. 
Такой сегодня день. Такая дата. 

Когда бы только ты взглянуть могла 
Сюда: направо, а потом налево - 
Я представляю тихий твой восторг. 

И я способен видеть, но не столь 
Отчетливо. 
          Дворцы и купола 
Надоедают. Я смотрю на небо. 

                  
                    * * *

Объяснить нельзя - никак, вообще - 
Объяснить нельзя никому. 
Разве пьяница пьёт "зачем"? - 
Пьяница пьёт "почему". 

Желанья нет открывать глаза, 
Впускать под ресницы свет. 
Разве покойник знает сам 
О том, что его нет? 

Можно, конечно, на жизнь пенять, 
Да только: при чём она? 
Разве собака может понять, 
Чем ей мешает луна? 


                    * * *

Запретной страсти пламенный разряд, 
Ночей начальных грешная бессонность, 
Тяжёлая, как вечность, невесомость 
И та безвыходность, которой рад, - 
Прошли, совсем прошли. Как говорят, 
Проходит всё. Живи, не беспокоясь. 
Вся суть в неповторяемости, то есть 
Потом не вспомнить, не поставить в ряд. 

Шёл летний дождь. Не ливень, но вполне 
Упорный дождь. Казался сумрак в доме 
Особенно уютным. А в окне 
Чуть брезжило. Ещё был целый час 
До часа, разлучающего нас. 
И мы с тобой лежали в полудрёме. 

Содержание номера Архив Главная страница