Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #6(239), 14 марта 2000

Ирина БЕЗЛАДНОВА (Нью-Джерси)

УВАЖИТЕЛЬНАЯ ПРИЧИНА

Первые девять дней после Тониной смерти Яков Наумович, почти не переставая, плакал - то тихо, то во весь голос. Потом перестал, и на него как будто напал столбняк: иногда во время разговора он внезапно замолкал и полностью отключался, так что приходилось несколько раз громко окликать его и даже похлопать по плечу, чтобы привести в чувство. Удивляться не удивлялись - чему тут удивляться, если он прожил со своей Тоней 51 год и надеялся умереть первым - просто боялись. Однажды Яков Наумович так и сказал сыну с нескрываемой обидой:

- Была моложе на 5 лет, а не могла дождаться, опередила... этого я от нее не ожидал.

Прежде придирчиво аккуратный и чистоплотный, устраивающий скандал из-за непришитой вовремя пуговицы, он неделю не менял рубашку и забывал бриться. А один раз лег спать, не выключив газ, и только по счастливой случайности, проснувшись через час, почувствовал запах гари и нашел в кухне на плите почерневший, полностью выкипевший чайник... Поэтому близкие, заметив, что к Якову Наумовичу зачастила старинная приятельница Муся, очень обрадовались, у всех как гора с плеч свалилась.

Яков Наумович и Тоня познакомились с Мусей в 1955 году в доме отдыха и с тех пор неизменно приятельствовали. Тогда у Муси еще был муж, но вскоре он ушел от нее, оставив Мусю с маленькой дочкой на руках. Яков Наумович с Тоней были целиком на ее стороне, и, демонстрируя свою солидарность, стали видеться с ней еще чаще. Правда, слишком близко они так и не сошлись, но не было в их семье праздника, чтобы Муся не приходила в дом и не приносила с собой торт собственного изготовления, размером с патефон. Муся преподавала в старших классах средней школы русский язык и литературу, и Яков Наумович очень ценил ее за начитанность и образованность. На вечеринках они частенько уединялись на кухне и вели бесконечные беседы на литературные темы: сам Яков Наумович был бухгалтером, но любил поговорить о "высоких материях".

- Как хотите, а я не согласен, что Каренин отрицательный герой! - рассуждал Яков Наумович, затягиваясь "Беломором" и стараясь выпускать дым в сторону.-Я вот читал сочинение своего сына, так там только и разговора, что у Каренина были оттопыренные уши! Спрашивается, какое мне дело до его ушей; между прочим, я и сам лопоухий, так что я теперь - отрицательный герой?

- Ну причем здесь уши? - терялась Муся.

- В том-то и дело, что ни причем, а почитай ваши сочинения, так человека-то и не увидишь - одни уши!

Они спорили, не приходя к общему мнению, горячились, и глядя на Мусины пылающие щеки, старинная Тонина подруга Вера предупреждала:

- Сидит, как маков цвет! На твоем месте я бы обратила внимание...

- А, брось!-отмахивалась Тоня. - Просто у них общность интересов...

- Все начинается с общности интересов! - гнула свое Вера.- Она женщина одинокая, видная!

Тоня отмахивалась, но на самом деле она немного ревновала мужа к статной белозубой Мусе; кстати сказать, именно по этой причине она никогда не могла сблизиться с ней окончательно. Яков Наумович тоже был высоким и статным, с голубыми яркими глазами и шевелюрой яростно вьющихся волос. С годами шевелюра поутихла и глаза полиняли, но статность все равно осталась, так что внешне Яков Наумович и Муся были, что называется, пара. А вот Тоне Бог красоты не дал, щедро наделив взамен жизнерадостностью и неиссякаемой добротой. Даже преданная Вера иногда невольно сравнивала их и удивлялась, как могло случиться, что Яков Наумович пленился Тониным добродушным толстым лицом, в центре которого уютно устроился тоже добродушный и толстый нос.

Но он пленился - настолько, что перед самой войной женился на ней. А через год после победы Тоня родила ему сына, которого Яков Наумович в честь писателя Льва Толстого назвал Левушкой. У Муси была дочь Настя, и одно время они даже подумывали породниться, потому что Левушка ухаживал за Настей. Но жизнь распорядилась по-своему, и Настя, спутав их планы, неожиданно выскочила замуж за летчика... Слава Богу, трагедии не получилось, потому что Левушка почти сразу тоже встретил свою будущую жену Асю.

Яков Наумович работал рядовым бухгалтером на крупном номерном заводе, а Тоня была детским врачом в городской больнице. Причем Якова Наумовича из-за его представительной внешности все знакомые считали главбухом, и он их не разубеждал; а пухленькую Тоню с ее круглым носом и круглыми румяными щеками мамаши больных ребятишек неизменно принимали за нянечку, но Тоня на них не обижалась.

В их жизни было все, чем жило их поколение: война, победа, пятилетки, трудовые будни и всенародные праздники. Они много работали, летом ездили в отпуск, в праздники принимали многочисленных гостей, иногда ссорились и тут же с облегчением мирились. Самым крупным событием в их жизни была покупка кооперативной однокомнатной квартиры, куда они с Тоней переехали из коммуналки на Васильевском острове, оставив Леве с Асей две просторные смежные комнаты. Тоня настаивала на том, чтобы кооператив отдать детям, а самим остаться в коммуналке, но Яков Наумович проявил несвойственную ему твердость.

- Мы с тобой начинали сами, никто нам не помогал,- сказал он.- Если ты помнишь, мы вообще ютились в одной комнатушке втроем, пока поменялись на Васильевский... Пусть тоже добиваются сами, - и ни на какие уговоры не поддавался.

Квартирка была маленькая, но очень светлая, в хорошем обжитом районе, и они оба полюбили ее страстно. Лева с Асей купили себе новую мебель, а старую, из обеих комнат, перевезли на новую квартиру: жалко было выбрасывать, привыкли за столько лет. В результате заставили и захламили ее так, что не осталось живого места; буквально негде было повернуться, но им нравилось. Как-то Яков Наумович признался Тоне:

- Я тут думал-думал, за что я ее так-то уж полюбил, квартиру эту... и знаешь за что?

- Ну?

- За то, что - моя! Черт его знает: заделался собственником на старости лет!

Но до старости было еще далеко, и вечерами после работы они подолгу гуляли и напоследок, если позволяла погода, неизменно заходили в молодой лесопарк, который начинался через три квартала от высотного дома, где на пятом этаже покоилась их уютная, с балконом, квартирка. На обратном пути покупали в кондитерской два пирожных: корзиночку для Якова Наумовича и эклер для Тони и, вернувшись, с аппетитом съедали их в своей крохотной кухне. На столике рядом с плитой Тоня держала богатую коллекцию заварных чайников, и на одном из них, бывшим сейчас в употреблении, сидела, подбоченившись, веселая румяная баба с толстым носом, до оторопи похожая на хозяйку. Бабу назвали Антониной.

Самым серьезным огорчением их счастливой жизни было отсутствие внуков - Ася оказалась бесплодной. Особенно сокрушалась Тоня и жаловалась мужу:

- Никак не могу примириться! Подумать только: жила бы у нас такая маленькая девочка; она бы болела, а я бы ее лечила...

Но ни девочки, ни мальчика не было, и они завели кота. Этот кот мог спать 24 часа в сутки, и у него всегда был заспанный вид, хотя котенком он был необычайно живого нрава, за что и получил имя Живчик. Может быть, он просто перестарался и в раннем возрасте истратил весь отпущенный ему запас энергии; во всяком случае, став взрослым, он просыпался только, чтобы поесть и тут же снова проваливался в сон. Со временем они привыкли, и вид свернувшегося в кресле спящего кота стал чем-то вроде добавки к интерьеру.

Живчик умер неожиданно: однажды утром он просто не проснулся. Эта смерть застала их врасплох и вдобавок пришлась на собственную старость (незадолго до этого Якову Наумовичу стукнуло 73). Собственноручно сменив обивку на кресле, в котором 15 лет спал кот, он вдруг сказал жене:

- Рановато мы его завели, не рассчитали: вот помру - останешься одна...

Перестройку и Горбачева они приняли без энтузиазма, потому что не могли примириться с тем, что, оказывается, все, чем они жили, было зря. И, когда опустели магазины и начались события в Прибалтике и Грузии, Яков Наумович сказал сыну:

- Ну, что я говорил? Ломать - не строить! Мать вчера отстояла в очереди за сосисками два с половиной часа, это как? Пришла без ног... В последний раз она так стояла за мукой после войны-так то война, тогда еще карточки были! Погоди, опять введут...

А Тоня, не жалуясь, моталась по магазинам и маялась в очередях. Сначала она наотрез отказывалась брать с собой на подмогу мужа, мотивируя свой отказ тем, что беготня за продуктами не мужское дело, но однажды пришла домой расстроенная и, чуть не плача, пожаловалась, что, отстояв час, получила только один десяток яиц, а двое, муж и жена (она слышала, как они договаривались), встали в очередь друг за другом и взяли два десятка... С тех пор стали ходить вместе.

С годами Тоня изменилась меньше, чем муж: была все такой же пухленькой и румяной, даже седина в ее льняных волосах не так бросалась в глаза. Яков Наумович был на пять лет старше и не сомневался, что умрет первым, но раньше просто об этом не думал. То есть, конечно, думал, но как о чем-то отвлеченным, не очень личном. Кот наглядно продемонстрировал, как это бывает... С этого дня они стали прислушиваться к себе, и выяснилось, что у Якова Наумовича грудная жаба, а у Тони застарелая гипертония. Собственно, все это было известно и раньше, но теперь получило другую окраску.

Через два года Тони не стало... Умирала она долго и мучительно, но за день до смерти ей полегчало, она очнулась, увидела мужа и сказала ему непонятное:

- Счастливый Живчик...

Только потом он догадался, что это она позавидовала легкой котовой смерти.

После похорон Муся вернулась домой и сказала дочери:

- Яша просто вне себя. Я думаю, он ненадолго ее переживет...

- Вполне естественно, что вне себя, - пожала плечами дочь. - Только четыре дня, как ее нет.

Через неделю Муся позвонила Якову Наумовичу, но разговора не получилось: он только плакал и громко сморкался. Потом она позвонила снова и звонила периодически раз в три дня: ей было искренне жаль его, кроме того, она считала это своим долгом.

- Я обязана поддержать Яшу в эти трудные для него дни,-говорила она дочери. - Это мой долг!

- Ну и поддержи, - соглашалась дочь. - Кто тебе мешает? Возьми и навести его.

- Ты думаешь? - сомневалась Муся.

- А что тут долго думать? Возьми и навести...

Муся послушалась: испекла ватрушку, тщательно уложила в узел на затылке то, что осталось от ее когда-то роскошных волос, и вышла из подъезда на мокрую весеннюю улицу. Кончался март, но в сквере рядом с домом лежали сугробы слежавшегося за зиму грязного снега: весна еще только собиралась с силами. Муся медленно шла к остановке метро, жалела Якова Наумовича и немного завидовала Тоне: умри она, Муся, никто не потеряет из-за этого интереса к жизни, никто не будет отвечать на телефонные звонки таким бесцветным мертвым голосом. Дочь, конечно, поплачет, но на следующий после похорон день побежит на работу, а оттуда домой, к сыну Юрке. Ей будет кем жить... Вспомнив внука, Муся привычно вздохнула. Ей и самой иногда не верилось, что это он каких-то пятнадцать лет назад носил длинные, почти до плеч, кудряшки, из-за которых его часто принимали за девочку, и говорил, осторожно, двумя пальцами касаясь висячей аквамариновой сережки в ее ухе:

- Бабушка, какая же ты у меня красавица, ну просто красавица!

Волосы у него, правда, и сейчас длинные, но виться давно перестали. Кроме того, он их мажет по моде какой-то дрянью, отчего они выглядят давно не мытыми. Бог с ними, с волосами, если бы только это: девятнадцать лет, школу с грехом пополам закончил, и все. У бабушки и у матери - у обеих высшее образование, а он и слышать не хочет, на все доводы один ответ:

- Не до институтов сейчас!

Спрашивается, почему? Перестройка перестройкой, а люди должны думать о будущем, как же иначе? И учиться не учится, и работать не работает - так, "молодой человек без определенных занятий". И ни с кем не дружит: заходят какие-то приятели, куда-то он с ними исчезает на весь день, а настоящих друзей нет. Спрашивается, где он пропадает с утра до ночи? Дочь на все вопросы твердит: "Оставь мальчика в покое, он еще не нашел себя!" А похоже, что и сама дорого бы дала, чтобы узнать, чем занимается ее родной единственный сын...

Муся снова вздохнула и заставила себя переключиться на Якова Наумовича. Как все-таки странно, что он женился на своей Тоне: надо полагать, в молодости он был просто неотразим, чего никак не скажешь о покойнице, пусть земля ей будет пухом. Все-таки несправедливая штука жизнь: казалось бы, кого и любить, как не ее, Мусю, с ее статной фигурой, тяжелыми темными косами и белозубой улыбкой? Так нет, муж оставил ее в самом расцвете сил, в возрасте 37-ми лет - для женщины старше ее на три года и слегка косоглазой от рождения, оставил с семилетней дочкой на руках. И с тех пор у Муси ничего не было, ничего хоть сколько-нибудь стоящего, можно сказать, ровным счетом ничего. И дочке досталась незавидная судьба: моталась со своим летчиком по всему Союзу, а все равно не уберегла, пришлось уступить другой; вернулась в Ленинград к матери, в ее однокомнатную "хрущевку" на Гражданке, и доживает свой бабий век одна в вечных заботах о непутевом сыне. С этим чувством горькой обделенности несправедливой судьбой Муся и позвонила в обитую коричневым дерматином дверь Якова Наумовича.

В день Победы, солнечный и почти по-летнему теплый, вечером к Якову Наумовичу пришли Тонина подруга Вера и его еще довоенный друг Сеня. Это было традицией: в этот день Тоня накрывала праздничный стол, и они сидели допоздна, вспоминали разные эпизоды войны и с наслаждением пели песни военных лет. Каждый год это были одни и те же эпизоды и те же самые песни, но им никогда не надоедало, как не могут надоесть подснежники, из года в год пробивающиеся из-под земли ранней весной... Как всегда в этот день, квартира светилась особенной, праздничной чистотой, а стол был уставлен закусками и графинчиками - и они уселись вокруг, позвякивая орденами и удовлетворенно покрякивая. Все было, как всегда, только рядом с Яковом Наумовичем, вместо раскрасневшейся от суеты по хозяйству и всегда немного взлохмаченной Тони, сидела аккуратно причесанная вальяжная Муся.

Жизнь есть жизнь, и близкие Якова Наумовича честно старались привыкнуть к новому положению вещей, которое состояло в том, что в конце апреля Муся переехала к Якову Наумовичу. И старик прямо на глазах стал оживать, как засохший цветок, обильно политый водой. Лева, пораженный главным образом не столько самими событиями, сколько их скоропалительностью, не удержался и спросил отца:

- Извини, папа, я все понимаю... ты не можешь один и все такое, но... ведь не прошло и полгода, как же так?

- А ты подумал, сколько их у меня осталось, этих полугодий? - вопросом на вопрос ответил ему отец. -Разве я собирался? Я вообще готовился помереть первым...

Он снова ходил гладковыбритый, в чистой отглаженной рубашке, и перестал спать на ходу, но Лева, которого раньше болезненно удручал запущенный вид отца, теперь не радовался этой перемене, не мог заставить себя радоваться. Однако тяжелее всех переживала эту историю Вера, особенно после того, как в одном из телефонных разговоров Яков Наумович на ее вопрос, как жизнь, ответил с неожиданным коротким смешком:

- Жизнь? Ну что тебе сказать? Ты и сама должна понимать, как это бывает, когда в жизни появляется новая женщина...

Якову Наумовичу было ни много, ни мало - 75 лет, и, услышав это, Вера окончательно уверилась в том, что он так и не оправился после пережитого стресса и поэтому на все происходящее реагирует неадекватно. И в самом деле, он был неестественно возбужден, по нескольку раз в день бегал за продуктами, а в день рождения Тони, которое отметили у Левы, хоть и пришел один, но был так громогласно весел, что тот укоризненно спросил отца:

- Папа, ну чему ты так радуешься?

Яков Наумович на минуту смутился, но потом улыбнулся и объяснил:

- Я не радуюсь, ну, что ты, Левушка, я совсем не радуюсь... я просто взбудоражен.

И Муся тоже чувствовала себя взбудораженной. После того первого посещения в мокрый весенний день конца марта она вернулась домой, как на крыльях, и поделилась с дочкой:

- Ты не можешь себе представить, как он обрадовался, открыв мне дверь, ты даже не можешь себе представить! Ну, слава Богу - у меня как гора с плеч...

Через несколько дней она поехала снова, и опять вернулась, окрыленная несомненной пользой таких поездок.

Было бы несправедливо обвинять ее в преднамеренности: она искренне удивилась, когда Яков Наумович в один слякотный апрельский вечер вдруг предложил ей остаться.

- Ну, куда ты поедешь на ночь глядя...- сказал он.-Оставайся, и знаешь что? Оставайся совсем...

Муся осталась до утра - с твердым намерением сделать вид, что не слышала этих, наверное, и для него самого неожиданных, слов насчет "совсем". Но утром он повторил их снова и стал убеждать ее, что так будет лучше не только для них двоих, но и для всех, потому что, поддерживая друг друга, они никому не станут в тягость. Это звучало убедительно, и Мусе пришла в голову мысль, что судьба напоследок сжалилась над ней и, пусть с опозданием, вознамерилась восстановить справедливость.

Дочка отнеслась с пониманием, а Юрка - тот даже не скрывал своей радости по случаю бабкиного переезда.

- Хоть поживем по-человечески, - ликовал он,- не спотыкаясь друг о друга! Совет тебе, бабушка, да любовь...

Муся переехала и тактично оставила все на своих местах - так, как было при Тоне; и ее большая отретушированная фотография по-прежнему висела в комнате над тахтой. Тоня на ней была почти хорошенькой и совсем не похожей на себя. Резкая перемена, которая случилась с Яковом Наумовичем после ее переезда, сначала удивила и саму Мусю, но потом она заразилась его азартом и признавалась дочери:

- Сошли с ума на старости лет: порхаем, как мотыльки...

Днем они бегали по хозяйству, а вечерами рассказывали друг другу свою жизнь, и неожиданно для себя скрытная Муся поделилась с Яковом Наумовичем своим горем - неудавшимся внуком... Или они доставали карты и играли в "подкидного дурачка", а как-то, сидя рядышком на тахте, стали разглядывать семейный альбом Якова Наумовича: довоенные выгоревшие фотографии и фотографии более поздних лет, и на одной из них нашли Мусю в числе гостей на встрече Нового 1975-го года.

- На весь альбом одна фотография, и та неполноценная, - огорчилась Муся, глядя на свое улыбающееся лицо, наполовину заслоненное Вериным плечом. - А где же остальные? Мы же частенько фотографировались, помнишь?

- Здесь только семейные, - объяснил Яков Наумович. - Остальные Тоня держала где-то отдельно, надо поискать. Да ты не расстраивайся, - смущенно утешал он.- Вера всегда в первых рядах, но тебя все равно отлично видно!

Своих Муся навещала всегда без Якова Наумовича, одна. В один из таких приездов они сидели втроем на кухне и пили чай. И вдруг Юрка, в упор взглянув на бабку, весело поинтересовался:

- Вот ты говоришь, ваше поколение, в отличие от нашего, имеет твердые принципы - а как же насчет того, что ты на старости лет погрязла в грехе?

Муся даже поперхнулась от неожиданности и медленно побагровела тяжелым старческим румянцем.

- Ты, вообще, думаешь, что говоришь? - выдохнула она и возмущенно звякнула чашкой о блюдечко. - Как у тебя язык повернулся? Какой грех? Ты что, не знаешь, сколько мне лет?

- Я и говорю - на старости лет, - невозмутимо отозвался внук. - Что только усугубляет ситуацию... Поэтому я и призываю тебя: бабушка, выходи замуж! Штамп в паспорт-и можешь смело смотреть людям в глаза. Штамп в паспорт, прописка-и можешь спать спокойно!

- Ах, вот оно что, - догадалась Муся. - Вот оно, значит, что... - и взглянула на дочь, взглядом прося ее о помощи.

И не дождалась: дочь неожиданно поддержала внука.

- В самом деле, мама, - сказала она. - В твоем положении есть что-то двусмысленное - тебе не кажется? И я не вижу ничего плохого в том, что у твоего внука в перспективе, наконец, появится возможность жить в отдельной квартире.

Муся помолчала.

- Это в какой же перспективе? - уточнила она. - Это в случае Яшиной смерти?

- Ну, все мы смертны, бабушка, - объяснил ей внук. - Пусть он живет долго, я терпеливый...

- Значит, Яша помрет, и мы сделаем семейный обмен, так? - уточнила Муся.

- Если ты не будешь возражать, именно так.

- А если я помру раньше? - спросила Муся, и в ее голосе прозвучали торжествующие нотки.-Что тогда? Или ты не подумал о такой возможности?

- Отчего же, я подумал, - возразил Юрка. - В этом случае я остаюсь при пиковом интересе. Но по теории вероятности, этого не должно случиться: ты моложе его на целых шесть лет.

- Тоня тоже была моложе, - тихо сказала Муся, молча допила чай и стала собираться.

Уже стоя в дверях, она обернулась и, обращаясь исключительно к дочери, подытожила:

- Значит так - заруби у себя на носу: я живу с Яшей не ради квартиры; слава Богу, у меня есть своя! Ясно? - и захлопнула за собой дверь.

Две недели Муся не звонила дочери, а на ее звонки отвечала, что жива-здорова, и вешала трубку. Муся сердилась главным образом на дочь: от внука она давно привыкла получать сюрпризы. Но, возмущаясь и негодуя, она уже не могла отделаться от мысли, что ей необходимо узаконить свои отношения с Яковом Наумовичем. Ночами, лежа рядом с ним на широкой раскладной тахте, под аккомпанемент его негромкого деликатного храпа она подробно рассмотрела вопрос со всех сторон и приняла решение: они должны расписаться. Ей казалось, что этого требуют исключительно ее принципы и непреклонная суровая нравственность, а на самом деле, где-то на самых задворках сознания, как на заднем дворе, в темные и тесные закутки которого никогда не заглядывает солнце, таилась главная мысль: что ничего нет зазорного в том, если она будет прописана в этой светлой уютной квартире. Кто знает, куда повернет жизнь, а у нее на старости лет будет свой собственный теплый угол и, в любом случае, не придется доживать свой век бок о бок с внуком. " Пусть он живет долго, я терпеливый", - вспоминала она его слова, и ее решение крепло.

Разговор состоялся во время длинной неспешной прогулки по усыпанному листвой лесопарку, куда Яков Наумович по укоренившейся многолетней привычке часто водил ее перед сном. Муся, по возможности спокойно, изложила суть дела и, спотыкаясь от волнения, ждала ответа. Яков Наумович долго молчал. По дорожке навстречу прошли два таких же, как они, старика - наверняка муж с женой.

- Я как-то об этом не думал, - признался он. - А следовало бы, - и опять надолго замолчал.

Муся не торопила его с ответом и терпеливо ждала. Через два дня была суббота, и к ним зашли Лева с Асей. Внешне они ничем не выказывали Мусе своего нерасположения, но она знала, что они осуждают ее, так точно, как если бы они сказали ей об этом вслух. Но распишись они с Яковом Наумовичем, и Леве пришлось бы ее признать. Пили на кухне чай с испеченным Мусей пирогом, а на заварном чайнике весело смеялась толстоносая Антонина. (Разливая чай, Муся всегда старательно избегала ее немигающего взгляда.) Потом посмотрели телевизор, и гости ушли. Спать было еще рано, и они решили поиграть в карты. Муся выиграла три раза подряд и, утешая расстроенного проигрышем Якова Наумовича, пошутила:

- Не огорчайся, Яша! Кому не везет в карты - непременно повезет в любви...

И тут он посмотрел на нее своими вылинявшими голубыми глазами и сказал торжественно и старомодно:

- Муся, я обдумал твои слова и пришел к такому выводу: ты абсолютно права! Раз мы решили соединить наши судьбы - необходимо сочетаться браком.

В понедельник они подали заявление в районный загс, а в среду ночью Якова Наумовича увезли на скорой в больницу с диагнозом "инфаркт миокарда".

Инфаркт оказался необширным, и лечащий врач, хронически усталая женщина без возраста (казалось, она выглядит так уже давно и останется такой надолго) сказала напуганному Леве, что его отец должен выкарабкаться, если "не возникнет непредвиденных осложнений".

- Сами понимаете - возраст, - пояснила она свою мысль.

В больницу Якова Наумовича сопровождал вызванный Мусей по телефону Лева. Он же, в очередь с Асей, сидел там с отцом всю первую неделю. Мусе он сказал, как посторонней:

- Вам к нему пока лучше не ходить. Когда будет можно, я скажу.

И в этом прозвучало все то же, не прикрытое обычной вежливостью, нерасположение. Через неделю Лева разрешил ей навестить Якова Наумовича, но предупредил:

- Только, пожалуйста, поменьше эмоций, и недолго: он еще очень слаб.

Что Яков Наумович слаб, она поняла уже в дверях палаты: он лежал на спине, выпростав на серое больничное одеяло худые крупные руки и закрыв глаза, а его небритое лицо было неожиданно маленьким, как у ребенка. Когда Муся подошла к кровати и осторожно дотронулась до его руки, он открыл глаза, улыбнулся и сказал:

- Здравствуй, Тонечка... как я рад тебя видеть...

Муся испугалась, но дальше Яков Наумович повел разговор вполне разумно, а, прощаясь, попросил:

- Ты приходи ко мне, Муся, хорошо? Я буду тебя ждать...

Вид Якова Наумовича и это нечаянно сорвавшееся "Тонечка" ударили ее в сердце, и, вернувшись, она долго сидела в наступивших сумерках, не зажигая света, чтобы удобнее было плакать и чтобы не видеть фотографии непохожей на себя миловидной женщины, висящей в комнате над тахтой.

На следующий день неудержимо потянуло к своим, и Муся поехала на Гражданку. Дочь реагировала на случившееся сдержанно: чему быть - того не миновать. Но внук совсем потерял лицо.

- Ну что, дотянула? - вместо "здрасте" сказал он бабке. - Теперь пеняй на себя!

И она опять испугалась возможной перспективы жить с ним бок о бок...

- Да, - вздохнула дочь. - Подумать только: ведь уже и заявление подали...

- Когда вам велено явиться в загс?- строго спросил Юрка.

- Через три недели. Какое это теперь имеет значение?

- Прямое! Раз велено - значит, надо явиться. Ты же сама говоришь, что старику лучше...

- К чему такая спешка? - вступилась дочь. - Сначала пусть выпишется из больницы, окрепнет...

- То ли выпишется, то ли нет... Сами понимаете - возраст, - слово в слово повторяя сказанное лечащим врачом, отрезал внук. - Он и сам должен понимать: Гитлер - и тот перед смертью женился на своей Еве Браун.

- Да почему же перед смертью?- испугалась Муся. - Я же говорю: ему лучше!

- Сегодня лучше, а завтра... Главное, чтобы он протянул недели три! Протянет: жиды - они живучие.

- Замолчи! - вдруг не своим голосом крикнула дочь. - Причем здесь "жиды"? Говори да не заговаривайся, слышишь?!

...Яков Наумович шел на поправку, и ему разрешили потихоньку подниматься: сначала до туалета, а потом и в общую столовую. Муся ходила к нему через день и приносила домашнюю пищу и чистые теплые носки, которые он надевал в тапки. Обычно они сидели в палате, а когда выпадали теплые ясные дни, даже выходили в больничный дворик. В один из таких дней, побродив по асфальтовой аллее, они отдыхали на скамейке под старым облетевшим кленом и тихо беседовали.

- Яша, - вдруг сказала Муся. - Через две недели 15 октября...

- Ну и что? - удивился Яков Наумович.

- Нам с тобой 15-го в ЗАГС, помнишь?

Он взглянул на нее и покачал головой. Посидели молча...

- Как ты считаешь, наверное, можно перенести? - неуверенно спросил он.

- Ну, разумеется, можно! - подтвердила Муся. - По причине болезни жениха... очень уважительная причина.

Через день она пришла снова и застала Якова Наумовича в постели: ночью у него был приступ. Кардиограмма не показала ничего серьезного, и лечащий врач рекомендовала полежать пару деньков, а потом потихоньку ходить. Но Муся разволновалась:

- Ты бы лучше полежал подольше, Яша! - настаивала она. - Ты бы лучше все-таки не торопился ходить...

Тут Яков Наумович взял ее за руку и тихо сказал:

- Послушай, Муся, ты не думай, я ничего... Просто так, на всякий случай, давай распишемся 15-го, а?

Муся молча смотрела в блестящий, покрытый синим линолеумом пол.

- Ну, в самом деле? До 15-го осталось целых десять дней, за десять дней я совсем окрепну, а... в случае чего... зачем ей пропадать, квартире моей? У Левы давно своя, ему не надо. А ты куда? Снова к своим, к Юрке этому? Не надо к Юрке - живи у меня...

Муся попыталась что-то сказать, возразить, но голос предательски задрожал, и она снова замолчала.

-Я же говорю, я ничего,-повторил Яков Наумович и погладил ее по руке. - Вот выпишут из больницы, и будешь меня встречать уже законной супругой... Ну, как, согласна?

Рубашку, галстук и подтяжки Муся снесла в больницу загодя, а темно-синий парадный костюм, черные туфли и плащ привезла на такси 15 октября.

Условились, что, как всегда, выйдут на прогулку, и там, во дворе, за двухэтажным зданием морга, Яков Наумович оденет на скрытую больничным халатом белую рубашку костюм и плащ. Сама Муся тоже принарядилась и даже взяла с собой, как в театр, лакированные выходные туфли. С утра зарядил дождь, но она договорилась с таксистом, что он будет ждать их перед больничным подъездом. Когда спускались по лестнице, встретили лечащего врача, и у Муси екнуло сердце.

- Вы что - гулять? - удивилась врач. - Так ведь дождь...

- Мы на минутку: постоим, подышим и сразу назад. - объяснил ей Яков Наумович.- И потом у нас замечательный зонт.

Этот самый зонт Муся держала над Яковом Наумовичем, пока он переодевался, и все время торопила, боясь, что он простудится. В парадном костюме и плаще, гладковыбритый и оживленный, Яков Наумович выглядел почему-то еще более больным, чем в застиранном сером халате, и Муся опять пожалела, что согласилась... Они вышли из-за здания морга и, прячась под зонтом, заспешили к выходу, причем Яков Наумович от быстрого шага сразу стал задыхаться. Мусе вдруг пришла в голову ужасная мысль, что они проканителились и таксист не дождался и уехал, но его машина терпеливо мокла под дождем, и они, наконец, сели и поехали.

Приступ начался почти сразу. Яков Наумович, сидящий рядом с Мусей на заднем сиденье, вдруг тихо охнул и стал валиться на сторону. Он падал в сторону, противоположную Мусе, и, пытаясь удержать, она схватила его за плечи и стала тянуть назад. А ему казалось, что это непонятно откуда появившаяся Тоня обнимает его за плечи, и он силился сказать ей, что ужасно рад, что она тут, и что он не виноват- это главное, что он совсем, ни в чем не виноват перед ней... Потом пришла боль - Тоня пропала, и Яков Наумович стал неудержимо падать, навзничь, отвесно, безвозвратно проваливаясь в эту оглушительную последнюю боль.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница