Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #5(238), 29 февраля 2000

Владимир НУЗОВ (Нью-Джерси)

СКВОЗЬ ПРОШЛОГО ПЕРИПЕТИИ...

Представляю читателям "Вестника" мою собеседницу - профессора Университета штата Юта, доктора химических наук Наталию Яковлевну Рапопорт. Ее отец, выдающийся патологоанатом Яков Львович Рапопорт, 47 лет назад был арестован как один из "врачей-убийц", обвиненных в "заведомо неправильных методах лечения, приведших к смерти руководителей партии и Советского государства: А.А.Жданова и А.С.Щербакова..." Я прошу Наталию Яковлевну вспомнить, как это было.

- 2 февраля 1953 года позвонили в дверь в половине двенадцатого ночи - они себе не изменяли. Родителей не было дома, я спросила: кто там? Наша дворничиха из-за двери: "Наташа, открой, пожалуйста, у вас батарея течет, соседи жалуются". Я говорю: да нет, у нас ничего вроде не течет... Тогда она уже с напором: "Открой немедленно!" Я открываю дверь, а там - толпа. Их было 14 человек, семеро потом увезли папу, семеро производили обыск. Квартира у нас была большая, четырехкомнатная, в одном из первых сталинских кооперативов, который так и назывался: "Медик". Они рассредоточились по всем комнатам, а один, в форме, сел в столовую и стал принимать сведения: сколько книжных шкафов, сколько стенных и так далее. Я поняла, что это грабители, которые сейчас заберут нашу мебель, - это вам для характеристики интеллекта юной комсомолки, патриотки, каковой я тогда была. Мной они не интересовались, это меня успокоило: убивать меня они не собираются. Я забилась в угол в своей комнате, тут зазвонил телефон. Звонили родители.

- Простите, Наталия Яковлевна, а где они так поздно были, оставив вас дома одну?

- Родители ждали ареста, я об этом узнала, конечно, потом. К тому времени пересажали всех близких друзей, весь круг высокой медицинской элиты: 19 человек. Среди них был названный убийцей номер 1 Мирон Соломонович Вовси, великий врач, друг моего отца, не раз лечивший меня в детстве. Родители остались одни, ждали ареста со дня на день. И в тот день поздно задержались потому, что покупали для меня теплую одежду. Мама надеялась, что ее отправят в лагерь, а не посадят в тюрьму, и я к ней буду приезжать. А поскольку лагеря не в Крыму, теплая одежда будет мне весьма кстати...

- Итак, зазвонил телефон.

- Они схватили меня за руку и потащили к нему. Ноги не шли, меня волокли по полу и последнее их приказание было: "О том, что мы здесь - ни слова!" Я взяла трубку, услышала мамин голос: "Мы скоро будем, Наташенька!" - и потеряла сознание. Очнулась примерно в четыре утра, когда папу уже увели, а маму ко мне не пускали. Потом ей разрешили все же подойти, она дала мне понюхать нашатырного спирта. И тут я слышу голос: " Это ваша дочь?" Мама отвечает: "Моя". "Ваша и арестованного?" Я до сих пор помню ощущение, как будто меня по лицу ударили хлыстом. Я поняла, что случилось, это был для меня страшный шок. К моменту папиного ареста в прессе шла кампания против врачей-убийц, призывов повесить их принародно на Красной площади. И мой папа, сообразила я, оказался среди тех, кого на всех углах и площадях проклинают и презирают. Все это узнают, главное, узнают в школе! И я опять потеряла сознание. А когда очнулась, развила бурную деятельность, не очень, правда, успешную.

Яков Львович Рапопорт - молодой профессор - патологоанатом. Середина 30-х годов.

Я была отличницей, занималась с отстающей девочкой из класса, которая жила этажом выше. Заниматься с ней мне, конечно, не хотелось, я просто писала в ее тетрадях решения задач, какие-то упражнения. И при обыске тетради этой девочки обнаружили! Я их схватила и, не соображая, что я делаю, сломя голову побежала вернуть их владелице. Открыл дверь ее отец, бывший в курсе, что папу арестовали, что у нас идет обыск, весь подъезд об этом уже знал. Он начал на меня орать безумным голосом: " Убирайся отсюда, сучье отродье!" Еще какие-то грязные слова, толкнул меня. Так наш сосед, профессор Коган, указал мне на мое новое место в этом мире.

- А в школе как к вам отнеслись?

- Должна сказать, что арест папы, как это не кощунственно звучит, пошел мне на пользу. Я была абсолютно преданной советской власти, верила всему, даже стихи о Сталине сочиняла:

Среди полей, среди болот,
среди лесных проталин
переливается, поет
родное имя: Сталин.

Директором школы была математичка Вера Лукинична Кириленко, сухая и строгая, как ее предмет. Она наверняка знала, что произошло в нашей семье, но вида не подавала. Дело в том, что папу, как я уже говорила, арестовали самым последним из всех, поэтому его имя в газеты не попало. Обо всем знали и девочки из нашего двора, но в школе об этом - ни гу-гу! Представляете, тринадцати-четырнадцатилетние девчонки носили в себе такую сенсационную тайну и не проболтались. Хотя об одной ситуации я расскажу. Я изо всех сил старалась вести себя так, как будто ничего не случилось, и была при этом как сжатая пружина. И вот подходит на переменке ко мне одна девочка и говорит: "Ты думаешь, если я молчу, ты можешь вести себя, как полноправный член нашего общества?" Я абсолютно рефлекторно съездила ей по физиономии. Она ошалела. Класс мгновенно собрался вокруг нас. И я физически чувствую, что она сейчас всем расскажет, кто я такая. Но тут звенит спасительный звонок, - все происходило в коридоре - я бегу в класс, хватаю портфель и - вон из школы. И все два месяца, пока папу держали в тюрьме, я в школу не ходила. А 4 апреля 1953 года, когда в газетах прошло сообщение, что врачи освобождены, что они ни в чем не виновны, весь класс, купив цветы, пришел ко мне домой. Только тогда девочки выдали свою тайну! У каждой из них в руках был цветок, его преподносили папе. Это было потрясающе! На другой день я снова была в школе.

- А с той нехорошей девочкой помирились?

- Через тридцать с лишним лет в "Юности", с предисловием Евгения Евтушенко, были опубликованы мои воспоминания. Она пришла ко мне, я пригласила ее выпить чаю, сидим на кухне, она спрашивает: "Это ты обо мне написала?" Я говорю: о тебе. "Какая я была идиотка! - говорит она. - Ты меня простила?" Конечно, отвечаю я. Не знаю, как я бы себя повела, если бы мы поменялись ролями. И мы с ней стали довольно близкими подругами после всего этого.

- Очень трогательная история, Наталия Яковлевна. Ну, а с мамой что тогда, в 1953-м, было?

- Ой, маме-то больше всех досталось. Когда папу арестовали, она носила ему передачи. Но после его отказа подписывать всякую чушь, оговаривать себя и товарищей, его перевели на особый режим: надели наручники, сутками не давали спать, лишили передач. И охранник в Лефортовской тюрьме сказал маме: "Передачи не принимаем, они больше не нужны". Что мама могла подумать?

У меня есть родная сестра, на 10 лет меня старше. В 1952 году она окончила мединститут, ее послали в деревню под городком Торопец, что неподалеку от Великих Лук. Добраться туда зимой можно только на санях. И вот, как только стало известно, что она - дочь врача-убийцы, жители деревни, лечившиеся у нее, стали замечать у себя "что-то не то". Дело буквально шло к самосуду, ее спасли те люди, у которых она снимала часть избы: сказали, что ее увезли, а сами ее спрятали. Сестра была беременна, и мой племянник Сашка родился с седой прядью, его долго звали "седой". Мама ничего не знала о старшей дочери, считала папу погибшим и каждый день ждала ареста. С работы ее выгнали на следующий день после ареста мужа.

- На что же вы жили?

- Хороший вопрос. Деньги, облигации, все ценности, книжные шкафы при обыске опечатали. Остался один книжный шкаф с классиками. Классики-то нас и кормили до тех пор, пока кто-то из соседей - я-то догадываюсь, кто - не сообщил куда следует, что мы продаем книги из-под печати. Снова пришли гэбэшники с обыском. И я, и мама думали, что пришли за ней. Это был жуткий момент! Они пересчитали все опечатанные книги, удостоверились, что все цело, ушли. Одна девочка из нашей школы все время забегала, приносила поесть, делала это очень тактично.

- Расскажите теперь, пожалуйста, о возвращении отца. Вы это помните?

- Очень хорошо помню. Начну с того, что в самый день смерти Сталина нам позвонил кто-то и сказал: "Профессор Рапопорт просил передать, что он чувствует себя хорошо, беспокоится о семье". Какая это была для нас радость! Ведь после запрета передач о нем не было ничего известно, мы не знали, жив ли он. И вот Сталин приказал долго жить, вся страна в соплях, а мы ликуем! Прошел еще месяц, и в ночь с 3 на 4 апреля звонит папа: " Я говорю из подъезда, чтобы вы не упали в обморок. Через минуту буду дома". Он вошел в сопровождении полковника и лейтенанта, который его арестовывал, а теперь нес его чемоданчик. "Вот, - говорит, - возвращаем вам вашего профессора". Больше всех, казалось, обрадовалась наша собачка: допрыгивала до папиного лица, лизала его, носилась по дому как угорелая. Полковник куда-то позвонил, говорит: "Лаврентий Павлович, профессора доставили, много радости, много слез". Папа, правда, говорил, что насчет Лаврентия Павловича я ошиблась. Может быть, наложилась последующая информация о том, что Берия приписал освобождение врачей себе, чтобы нажить на этом политический капитал.

- Отец рассказывал вам, что там с ним было?

- Рассказывал только маме, потому что с него взяли подписку о неразглашении. Мне что-то говорил невнятно, но все было видно: на запястьях глубокие следы наручников, костюм висит, как на вешалке. Папа никогда полным не был, а в тюрьме похудел еще на 20 килограммов.

О своей "одиссее" папа рассказал в книге "На рубеже двух эпох - дело врачей 53-го года", выпущенной в 1988 году в Москве и переведенной на многие языки мира. Он умер 17 марта 1996 года на 98-м году жизни. Это был блестящий человек, любивший свою профессию, еврейские анекдоты, вкусную еду, вино, друзей и женщин. Он был чрезвычайно остроумным человеком, его остроты ходили по Москве. Одним из его ближайших друзей был академик Ландау.

- Елена Георгиевна Боннэр рассказывала, что просила Якова Львовича присутствовать на вскрытии Андрея Дмитриевича Сахарова - тогда ходили упорные слухи, что его смерть была насильственной.

- По папиной просьбе я сопровождала его в Кунцевский морг. Там присутствовали все ведущие патологоанатомы страны, но причину смерти никак не могли понять. Папа твердо сказал: "Смерть наступила от кардиомиопатии". Кардиомиопатия - хроническое прогрессирующее заболевание сердечной мышцы, характеризуемое мышечной слабостью и атрофией мышцы сердца. Драматические подробности этих трагических дней описаны у меня в книге, она вышла в издательстве "Пушкинский фонд" в Петербурге полтора года назад. Называется она "То ли быль, то ли небыль". Это первая строчка одного из "Стихов из неволи" моего друга Юлия Даниэля. В книге есть мои воспоминания о Даниэле и о счастливых днях постоянного общения с ним, с Губерманом, Гердтом. Теперь одних уже нет, а те далече...

- А где можно купить вашу книгу?

- Да у меня и можно по тел. 801-562-1517. Мне звонят и пишут, в основном, из Калифорнии, - там ее читали по радио день за днем. Я высылаю желающим книгу по почте.

- А книга воспоминаний вашего отца сразу увидела свет?

- Через шестнадцать лет после написания. Он закончил свои мемуары в 1972 году, мы их завернули в фольгу и зарыли в землю на даче. Папа очень хотел опубликовать их в "Новом мире". И когда началась перестройка, я отвезла рукопись туда. Она благополучно пролежала там 9 месяцев, после чего нам сказали, что для такого материала еще не наступило время. Гласность, стало быть, уже наступила, а время для публикации - еще нет.

Папа в шутку собирался послать рукопись в журнал "Коммунист", но потом мы отдали воспоминания в "Дружбу народов", книжка вышла в журнальном варианте. Папа был страшно счастлив, что это публикуется. А вслед за журнальным вариантом вышел полный текст, но книга стала библиографической редкостью, ее надо переиздать.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница