Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #4(237), 15 февраля 2000

Яков ЛИПКОВИЧ (Кливленд)

"АКАДЕМИКИ ВЫ МОИ, АКАДЕМИКИ..."

"Академики вы мои, академики..." - под таким интригующим названием вышла в издательстве "Побережье" (Филадельфия) отдельной книгой документальная повесть Якова Липковича, старого петербургского, а ныне американского писателя и давнего автора "Вестника".

1941 год, учеба в Военно-медицинской академии, фактически прерванная войной и блокадой "Дорога жизни" и дорога смерти показаны писателем с убийственной правдивостью и глубиной. Прекрасный язык позволил автору донести до читателей самые сокровенные мысли и чувства героев. "Академики вы мои, академики...", как об этом говорится в конце книги, в разделе "Об авторе", по-новому освещает одну из самых лживых страниц второй мировой войны.

Журнал публикует две главы из книги. Первая - об учебе героя и его товарищей сразу же после поступления в Академию, вторая - о трехсоткилометровом переходе 18-летних мальчишек по зимней дороге до ближайшей железнодорожной станции в тридцатиградусные морозы, в легком, почти летнем обмундировании, без продовольственных аттестатов. которые увезли с собой сбежавшие в глубокий тыл "отцы-командиры"...

Правда, иногда "из милости" ребят кормили, как во второй приведенной главе...

Юрий Герт


1. ...Началась наша учеба первого сентября с появления в огромной аудитории, вместившей весь курс, отца советской анатомии, генерал-лейтенанта медицинской службы В.Н.Тонкова. Сзади него шествовал ассистент, державший поднос с отрезанной по плечо рукой. Мы затаили дыхание. И все полтора часа, пока шла вступительная лекция, нас мучил один вопрос: чья эта рука, кто был этот человек? Я послал записку моему новому другу Ване Моричеву, любившему пофилософствовать: "Иван, тебя не интересует, какие беды и радости выпали на эту руку, когда она была при чьем-то туловище?" На что получил короткий ответ: "Дурак, радуйся, что не твоя!"

Разумеется, основоположник советской анатомии не мог читать нам все лекции. Он их передоверил своим ученикам - профессору Курковскому и профессору (а возможно, доценту) Ишакову. Если интеллигент Курковский не позволял себе ни одного грубого или неприличного слова, то крутой циник Ишаков умел вогнать в краску не только нас, зеленых юнцов, но и старых, чего только ни повидавших препараторов. Он так и сыпал сентенциями, одна другой рискованнее. Однажды речь зашла о многослойном эпителии, который мудрая природа пристроила там, где от него наибольшая польза, например, в некоторых укромных местечках непростого женского организма. "Дорога, по которой много ездят, - торжественно возвестил он, - должна быть хорошо вымощена!" Рядом со мной сидела Лиза Киселева. Она не знала куда деть руки. Опустила голову и не поднимала ее до тех пор, пока в полутемной аудитории не растаяли последние косые взгляды в сторону обеих девушек. Ваня Моричев весь этот анатомический эпатаж называл остроумием при мертвечине.

Виталий Павлович Круковский был человек иного склада. Он понимал, как крепко достается нам на строевых занятиях, на дежурствах через день, на рытье укрытий, и не делал никакой трагедии из того, что мы иногда предпочитали покемарить на его, и в самом деле, блестящих, лекциях. И только когда, действительно, незнание какого-то материала грозило серьезными неприятностями на экзаменах, он насмешливо взывал к нам: "Спящие, проснитесь! Важное!" И все разом просыпались. А потом снова засыпали.

Не очень возмущался нашим сном на своих лекциях и профессор А.Б.Вериго, преподававший физику. Когда спящих становилось больше, чем неспящих, он писал на доске рядом со своими формулами всего одно слово с восклицательным знаком на конце: "Уснули!" Поэтому и прозвали профессора коротко и ясно "У с нуликом!" По другой версии, выражение "У с нуликом", удивительно ласково и нежно звучавшее в устах А.Б.Вериго, пошло от знака "Uo", который то и дело мелькал на доске в нескончаемой цифровой вязи, именуемой остряками "веригами".

От этих формул, которые лектор с невероятной быстротой громоздил одна на другую, у нас голова шла кругом. Увлекаясь, он забывал о существовании тряпки и локтем стирал написанное. А.Б.Вериго казался нам чудаком из романов Жюля Верна, наподобие Паганеля.

Уже стариками мы узнали, что Александр Борисович Вериго был одним из первых советских стратонавтов. В 1935 году он в составе экипажа из трех человек поднялся на стратостате "СССР-I-бис" на высоту шестнадцати тысяч метров. В обязанности ученого входило изучение космических лучей, к исследованию которых физики всего мира только собирались приступить. Большое количество приборов, установленных на стратостате, позволило решать эту сложную задачу на достаточно высоком научном уровне.

Однако человек предполагает, а Бог располагает. Только А.Б.Вериго приступил к своим исследованиям, как стратостат начал снижаться. В оболочке образовались опасные трещины. За борт полетел балласт. Стратонавты надели парашюты. Первым прыгнул "У с нуликом". И хотя до этого он ни разу не прыгал с парашютом, спустился он на землю как ангел, без единой царапины. Видимо, в большой книге человеческих судеб ему уже тогда, о чем, конечно, никто не знал, предназначалось читать лекции полусонным оболтусам.

Недавно я набрел в одной книжке на факт, еще больше расположивший меня к этому славному человеку. Отец его, будучи профессором Новороссийского университета, в числе первых ученых вступился за несчастного еврея Бейлиса, обвиненного черносотенцами в ритуальном убийстве ребенка. Мир праху обоих ученых!

Старенький академик Е.Н.Павловский, отрезанный от всех звуков мира своей глухотой, читал лекции тихим, отрешенным от времени голосом. Казалось, что он сам, не зная зачем, повторяет про себя какой-то давний, полузабытый урок. Изредка на его смятом возрастом лице появлялось откровенное удивление: господа, товарищи, что я здесь делаю? Но в остальное время, я думаю, он охотно присоединился бы к спящим.

Бесспорно, слава Евгения Никаноровича Павловского как борца с энцефалитом, как одного из виднейших советских биологов, была велика. Невольно вызывали наше открытое уважение и генерал-лейтенантские петлицы с большими звездами. Но лекции патриарха советской паразитологии были настолько скучны и туманны, что, несмотря на оздоровительный сон, мы уходили после них с большим облегчением. Впрочем, это не помешало мне получить по биологии четверку. И вообще, академик не скупился на отметки, возмещая таким своеобразным способом ущерб, понесенный нами на лекциях.

Профессор-физиолог А.В.Лебединский, профессор-гистолог Н.Г.Хлопин, бригадный комиссар-философ Звонков (первый и последний комиссар, который пришелся мне по душе) и моя однофамилица Липкович, преподаватель английского языка и, если не ошибаюсь, дочь того самого сангигиениста Липковича, в родстве с которым я был приятно заподозрен начальником академии, к искреннему моему сожалению, не оставили следа в моих знаниях. Просто мне было не до них. Какая там к черту физиология, какая там к черту гистология, какой там к черту английский язык, когда так хочется спать и есть! Сон спасал от всего и, в первую очередь, от мыслей о еде.

Я бы не хотел, чтобы легкое подтрунивание над нашими заслуженными профессорами кем-то воспринималось, как проявление обычной человеческой неблагодарности. Нет и еще раз нет! Мы прекрасно понимали, что нам исключительно повезло с преподавателями. Даже циник Ишаков, не без удовольствия шокирующий нас медицинскими откровениями, был одним из самых знающих анатомов, и если бы мы запомнили хоть крупицу того, что он знал, то не сдавали бы этот важнейший предмет по три, по четыре, а то и больше раз. Натиск военного времени на наши неокрепшие тела и души был настолько груб и безжалостен, что выстоять, не сломаться могли лишь те из нас, кто не разучился смеяться...

После такого отступления самое время продолжить рассказ о наших профессорах.

Профессор Низовкин, химик, прозванный по одному из приборов своей лаборатории "Кольраушем", "Кольраушем большим", в отличие "Кольрауша малого", как мы называли его молчаливого ассистента. "Кольрауш большой" никому не давал спуску на экзаменах. Придирался к пустякам. Никогда не забуду, как он трижды прогонял с зачета Юрку Борбата только за то, что вид у того, по мнению "Кольрауша большого", не соответствовал общей торжественности момента. "Идите и приведите себя в порядок!" - скрипел он своими зубными протезами.

Органическую химию нам преподавал молодой ученый Бресткин - "Тоска и грусть еврейского народа", как его безжалостно нарекли все те же злые языки. Несмотря на отличную отметку на вступительных экзаменах, мое знание химии, как физической, так и коллоидной (данные беру из чудом сохранившегося матрикула) могли ввергнуть в уныние и не такую чувствительную натуру, как Бресткин.

Был еще один преподаватель, уже не помню, что читавший. Он ходил в морской форме, и поэтому никаких колебаний, как его назвать, не было. "Романтик моря" - и все!

Марксизм-ленинизм - эту основу основ - читал нам некий полковой комиссар по прозвищу "полковая старушка". Был он строг, въедчив и мнителен. Всюду ему мерещились происки мирового империализма. "Труды товарища Сталина надо изучать, труды товарища Сталина!" - требовал он от нас, сдвигая и без того крутые брови.

Под скрип "Кольрауша"
И выкрики "старушки полковой"
Сачок измученный
Находит здесь покой...

"Здесь" - в последних рядах аудитории, куда не доставал глаз преподавателя.

Эти стихи, насколько помнится, сочинил Толя Зеленов, наш Есенин. Кстати, он и внешне был похож на великого крестьянского поэта: открытое полудетское лицо, золотистые кудри, ровный и немигающий взгляд светло-голубых глаз.

Особое место в академическом фольклоре занимал генерал-майор А.А.Роговский, преподававший военное и военно-санитарное дело. Был он стар и забавен, как все выживающие из ума ветераны. Я нисколько не удивлюсь, если мне скажут, что свое первое боевое крещение он получил где-нибудь под Плевной, а может быть, и еще раньше. Но с японцами он уж точно воевал. Так же, как и в первую мировую войну. Заслуженный кавалерист, генерал с дореволюционным стажем, он каждую лекцию начинал так: "Конница несется на переменном аллюре. Все гремит, звенит, грохочет. Раздаются слова команды: "Шашки наголо!" И общий смех не только и не столько над картиной боя, сколько над стареньким, ссохшимся генералом в мешковато сидевшей на нем заплатанной форме. Однажды его на улице задержал даже патруль: уж очень подозрителен был вид у этого генерала, семенившего в старых, драных калошах со шпорами. Потом, конечно, его отпустили. И наказали: больше одному на улице не появляться...

На зачетах он ставил в свой блокнотик какие-то странные значки, похожие на иероглифы. Когда его спросили, что они означают, он наклонился вперед и шепнул: "А это может быть хорошо, а может быть, и хреново!" Последнее я испытал на своей шкуре. Три раза прогонял меня с зачета генерал Роговский за плохое знание строевого устава и только на четвертый раз, сжалившись, поставил мне "зачтено". "Рожденный ползать летать не может. М.Горький!" - на этой высокой ноте он закончил беседу со мной...

* * *

2. ...Было ясно, что до соседней деревни нам засветло никак не добраться. Но и проситься здесь пустить переночевать после того, как нас всюду гнали взашей, было в высшей степени наивно. И тут, когда мы совсем пали духом, нам сказочно повезло. Но сперва нас облаяла громандая псина в темноте. Из большой избы на лай выскочила девушка с электрическим фонариком в руке. На ней были меховая офицерская куртка и тщательно надраенные хромовые сапоги.

- Ты чего, Пушок? - спросила она собаку и тут же сообщила нам. - У него сегодня неприятности. Кто-то украл миску!

- А что в миске было, если не секрет? - полюбопытствовал Ваня.

- Не помню, гороховый суп, кажется...

- Понять его можно, - сглотнул слюну Ваня.

- Ребята, а вы сами откуда? - спросила девушка.

- Из Питера. Слушатели Военно-медицинской академии!

- Вот как?

- Вы случайно не знаете, где бы мы могли переночевать?

- А сколько вас?

- Нас? - Ваня зачем-то обернулся, как будто не знал, что с уходом Аркашки нас стало на одного меньше - Четверо!

- Подождите минутку! - сказала девушка и скрылась в избе.

Вскоре она вышла не одна, а с какой-то военной тетей лет под тридцать. Такие объемистые тити и такой объемистый зад мы видели только на картинах фламандцев в "Эрмитаже".

- Кто у вас старший? - она пробежала по нашим лицам острым лучом фонарика.

- Все старшие! - подал голос Алеша Солдатов.

- Помолчи, - шепнул ему Ваня. - Я старший. Слушатель Моричев!

- А этот, на санках, заболел, что ли?

- Он? Здоров как бык. В дороге сильно ногу натер! Обычная история! - нашелся Ваня.

- Документы есть? - не унималась тетя.

- Есть, конечно. Вам показать? - засуетился Ваня.

- Потом. Если потребуется... Заходите! - и, погасив фонарик, ушла в избу.

Только мы шагнули к двери, как заворчал и забренчал цепью Пушок. Девушка сбежала к его будке, загородила собой окошко...

- Идите... не бойтесь!.. Он только с виду страшен!.. Как все вы... мужики! - игриво добавила она...

Мы прошли в избу. Как и всякая пятистенка, она состояла из двух половин. На правой двери висели два замка - один большой, другой поменьше, с бумажкой в замочной скважине.

- Сюда! - показала нам девушка. Мы вошли в комнату с двумя настольными лампами, как бы соревнующимися между собой в яркости. На стене висел свеженький, недавно из типографии портрет товарища Сталина... Помимо той, немолодой тетки, в комнате были еще две девушки: обе розовощекие, белозубые, улыбающиеся, несколько смущенные нашим неожиданным и в то же время, судя по общей реакции, приятным визитом.

- Тоня! - первой протянула нам руку девушка с перевернутым комсомольским значком на новенькой, аккуратно выглаженной гимнастерке. На ее щеках приветливо заиграли две странно-неодинаковые ямочки.

Мы поочередно представились ей и подруге: "Алексей... Иван... Яков... Николай!"

Подругу звали немного книжно: "Лаура".

Та же девушка, что встретила нас во дворе, прижалась спиной к дверному косяку и кокетливо произнесла:

- А меня зовут на букву Ю!

- Юлька, ну, хватит дурить! - бросила ей тетка. - Что у нас осталось от обеда?

- Немного щей. И немного гречневой каши...

- Я не могу, я сяду, - сказал я и сел на лавку.

Господи, когда я в последний раз ел гречневую кашу? Это было, это было, да, это было задолго до войны. Возможно, даже в детстве. Помню, ее разбавили холодным молоком. Я съел все и еще, мерзавец, попросил добавки. Мама отбавила из своей тарелки. Я сожрал и это! Неужели и сейчас где-то едят гречневую кашу? Я до сих пор помню ее вкус...

- Будете есть щи и гречневую кашу? - пытливо спросила нас тетка.

- Что ж, придется, - ответил Ваня. - Раз нет трюфелей и омаров!

Нашел место и время для трепа, пустобрех чертов!

- А воблу есть будете? - осторожно поинтересовалась тетка.

- Вобла, вобла... Что это такое? - продолжал придуриваться Иван.

Юля приоткрыла крышку одного из многих ящиков, стоявших у стены, и достала оттуда с десяток воблин.

- Сами почистите или нам поручите? - весело спросила она.

- Сами, сами... - смущенно ответил я.

- Тоня, Юля, Лора, накрывайте на стол! - распорядилась тетка.

- Хорошо, Ольга Ивановна! - ответила за всех Лаура...

Через несколько минут на столе, покрытом новенькой - в шашечках - клеенкой, появились, ошеломляя нас своим полнейшим пренебрежением к существующим нормам, большой поднос с невероятным количеством крупно нарезанного белого и черного хлеба и четыре огромные миски с немыслимо жирными щами, в которых бесстыдно, открыто выставляли себя фантастического размера куски мяса. Мы еще не дотронулись до воблы, до щей, а на нас уже наплывали новые головокружительные запахи: нетерпеливо дожидавшейся своей очереди, хорошо разопревшей гречневой каши, крепкого, по всем правилам заваренного чая и лоснящихся от жира оладьев, почему-то прикрытых чистеньким домашним полотенцем...

- Кушайте, мальчики! - ласково сказала Ольга Ивановна и, поправляя клеенку, смятую неуклюжим локтем Вани Моричева, как бы нечаянно задела своей огромной грудью его прямое костлявое плечо. Я видел, как он, бедняжка, сжался в комок над своей большой миской, не зная, как относиться к столь откровенному знаку расположения...

Надо признаться, такой вкусной воблы, таких вкусных щей я не ел ни в детстве, ни в отрочестве, ни в юности. Не говоря уже о блокаде, которая почти отучила нас от еды. Процесс насыщения требовал, по научному выражению Вани Моричева, полной, ничем не обремененной эмоциональной отдачи. Было не до разговоров, не до той милой и непринужденной болтовни сытых людей, которая, возможно, совсем недавно имела место за этим гостеприимным столом. И только когда ничего не осталось ни от вобл, ни от щей, ни от хлеба, мы почти одновременно обрели голос и дружно похвалили первое.

О, великий русский язык, едва ли не весь состоящий из цитат!

- Пища богов! - воскликнул Иван.

- Пальчики оближешь! - подхватил я.

- Еще бы ел, да денег мало! - вздохнул Леша Солдатов.

- Ну-у-у! - просто развел руками Коля Клюсс.

А Юлька уже щедро накладывала в тарелки кашу, ту самую кашу, которая сама себя хвалит.

Начала Юлька раздачу почему-то с меня, хотя я сидел дальше всех от нее, по другую сторону стола. Мне же и только мне предназначалась улыбка на ее миловидном, свежем личике.

И тут я усек, что пока мы глодали воблу и хлебали щи, девчонки тихо и мирно поделили нас между собой. Ольга Ивановна, как старшая здесь, естественно, остановила свой выбор на Ване Моричеве - старшем нашей четверки, как он себя отрекомендовал при знакомстве. Она по-прежнему не сводила с него глаз, а он, избегая встречаться с нею взглядами, с упоением наворачивал кашу.

Тоня же откровенно выражала свою симпатию Леше Солдатову, а Лаура - у нее уже не было выбора - Коле Клюссу.

Завершилась наша трапеза таким крепким, таким сладким чаем (по три - четыре солдатских кружки на брата), что мы прямо опьянели от него. И это не считая оладьев...

- Ну что, мальчики, на боковую? - спросила деловым тоном Ольга Ивановна.

- Не мешало бы! - бесхитростно отозвался один Коля Клюсс.

- Ничего что мы постелим вам на полу? - тем же деловым тоном осведомилась старшая.

- Спать на полу - полезно для здоровья! - уже совсем что-то разговорился наш молчальник Клюсс.

- Ну раз полезно, девочки, помогите! - обратилась Ольга Ивановна к своим младшим подругам.

Но только те, подхватив тонюсенькие подушки, двинулись Ольге Ивановне на подмогу, как на дворе лениво затявкал Пушок.

- Кто там? - встревожилась Ольга Ивановна.

- Кто-то из своих: Пушок сразу признал! - мгновенно определила Юлька.

- Наташка Кузьмина! - посмотрев в окошко, сообщила Ольга Ивановна. - Что ей надо? - Она накинула на плечи шинель, вышла во двор и вскоре вернулась. - За хлебом приходила! Тоня, запиши за столовкой еще три буханки! У них тоже гости! Ваши же из академии!

- Наши? Кто? Она не сказала? - спросила я. Мысль о том, что это могли быть Витя Самцов и его компания, я отмел сразу: слишком много времени прошло с нашего прихода в деревню...

- Сказала только, что пятеро... (Мы переглянулись: да нет, они, конечно!) Да еще сказала: старший у них, хоть картину пиши с него, херувим! (Разумеется, Витька! Кто же еще?) И тоже без продаттестатов! Вы что, пропили их или потеряли?

- Продаттестат был один на всех - у командира курса! Он и увез его с собой в Самарканд! - объяснил я.

- О, господи! Сколько подлецов на Руси! - простонала Ольга Ивановна.

- Ноль целых, две сотых процента! - прокомментировал Моричев.

- Это по-вашему, по-ученому, - отозвалась Ольга Ивановна. - А по-нашему, по-простому, каждый второй - подлец!

- Не многовато ли? - мне кажется, Ваня впервые встретился с Ольгой Ивановной взглядами.

- Как - кому? - ответила старшая, поправляя на полу плащпалатки, предназначенные в качестве основной подстилки.

- Это вам накрываться! - она свалила на пол несколько мешков из-под сахара и других чистых продуктов. - Можете располагаться! Уборная во дворе!

Юлька и Тоня фыркнули. Одна Лаура, взбивавшая наши подушки, никак не отреагировала на напоминание старшей.

- А вы где ляжете? - спросил Ваня, обращаясь ко всем девушкам.

- Пожалуйста! - ответила Ольга Ивановна. - Я на той койке. Юлька на лежанке. Тоня на лавке. А Лаура между теми ящиками, у нее там свой закуток. Я гашу свет. Раздевайтесь!

- Не замерзнем? - подал голос Алеша Солдатов.

- А это уже от вас зависит! - хмыкнула Ольга Ивановна.

Намек был настолько недвусмысленен и прозрачен, что мы даже постеснялись переглянуться. Чтобы не выдать себя и своих мыслей.

Погасив свет, Ольга Ивановна (силуэт ее мелькал на фоне светлой северной ночи в окне) быстро в темноте разделась и легла на свою скрипучую койку. Юлька со смешком взобралась на высокую лежанку. Тоня устроилась на лавке, а Лаура еще долго возилась где-то за своими ящиками.

Мы же тихо, не подглядывая, а больше догадываясь, что делается по соседству, разделись и нырнули под свои шинели и мешки.

Однако, несмотря на невероятную усталость, сон не шел к нам. Не спали, как мы слышали, и наши хозяюшки. Стояла какая-то странная, неестественная тишина, которая давила на наши неокрепшие души почище недавних вступительных экзаменов. Да, в теории мы могли кого угодно заткнуть за пояс, но что теория, когда рядом бездна, которую ни нам, ни им не перешагнуть, не перепрыгнуть. То ли от вековечного страха девственников, то ли от незнания, как к этому конкретно подступиться, когда столько ушей и глаз, мы затаились под своими дерюжными мешками из-под сахара и никак не подавали признаков жизни. Даже Ваня Моричев, не раз хваставший своими блистательными победами над женскими сердцами, абсолютно, до последнего вздоха, растворился в тишине...

Так прошло полночи. Иногда мы улавливали слабый скрип единственной койки, легкие шевеления, приглушенные вздохи. Где-то неподалеку шуршали обнаглевшие тараканы. Пару раз тявкнул Пушок. Кто-то из прохожих заглянул в окно, но ледяные узоры на стеклах помешали ему разглядеть тайны продпункта.

Уснули мы часа в три, не раньше. А проснулись, когда начало светать. Девушки были уже на ногах и, перешептываясь, таскали охапки березовых дров.

Не глядя на нас, Ольга Ивановна сердито-деловым голосом произнесла:

- Ребята, вставайте! Приехала какая-то комиссия из Новой Ладоги! Не дай Бог, если застанет вас здесь! Быстренько, мальчики!

И вдруг я понял, что она врет, что никакая комиссия не приехала и не приедет и что мы просто-непросто не оправдали ожиданий этих славных и сытых девушек. Те, кому придется ночевать здесь завтра или послезавтра (я почему-то подумал о Сереге Винтергальтере и Васе Малышеве, которые плетутся где-то сзади), будут, надо полагать, порасторопнее...

Мы быстро оделись и под насмешливо-сочувствующими взглядами девушек с минуту-другую потоптались у порога. Похоже, больше кормить они нас не собирались...

- Ну что ж, - произнес Ваня Моричев. - Спасибо за хлеб, за соль! За ночлег! Может быть, и увидимся когда-нибудь еще?

- Может быть! - равнодушно ответила Ольга Ивановна. И опять-таки не глядя, добавила: - Счастливого вам пути!

- А вам счастливо оставаться! - сказал Ваня.

И общее молчание. Мы вышли во двор. При виде нас завилял хвостом Пушок: мы для него уже почти свои! Никакого недовольства не выразил он и тогда, когда мы выкатили финские сани, стоявшие за будкой. Знал бы он, как мы дико опозорились...

И все же, когда мы были уже на улице, нас остановил звонкий голос Юли:

- Мальчики, подождите!

Наши сердца невольно затрепетали. Юлька сунула шагавшему последним Леше Солдатову буханку хлеба:

- Это вам - на дорожку!

- Спасибо! - смущенно ответил за всех Леша.

- Счастливого вам пути! - помахала рукой Юлька.

- Спасибо, Юлечка! - крикнул я.

- На здоровье! - ответила она и, прыснув, скрылась за порогом избы.

- Н-да! - глубокомысленно изрек Ваня Моричев и покачал головой.

- Зато поужинали хорошо! - ехидно заметил я...

* * *

Так оно все и было, как здесь написано. Только, чтобы запутать след, я заменил имена девушек. Просто подумал, что им, уже давно бабушкам и даже прабабушкам, будет неприятно читать подобные откровения. Однажды, много лет назад, в областной газете был напечатан фотоснимок со встречи ветеранов ленинградских блокадных продпунктов. Как я ни всматривался в лица, так и не узнал никого, хотя там, не исключаю, могли быть одна или две из моих героинь...


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница