Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #3(236), 1 февраля 2000

Юрий БЕРДАН (Нью-Йорк)

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО...

(ПАМЯТИ РЕВОЛЬДА БАНЧУКОВА)

Револьд Банчуков

Револьд Банчуков был известным и талантливым литературоведом, критиком и популяризатором русской словесности. Он автор книг и множества статей о поэтическом творчестве, создатель и ведущий первого в СССР телевизионного журнала "Поэзия", многолетний руководитель литературной студии, неутомимый организатор и ведущий литературных вечеров, встреч, диспутов. Читателям "Вестника" его имя хорошо знакомо по замечательным статьям о русской и советской поэзии, регулярно публиковавшимся в журнале. Последние его статьи вышли в декабре 1999 года и в первом январском номере "Вестника" за этот год. Имя и фамилия автора были обведены роковой чёрной нитью...

Неуютным зимним вечером, под заоконное завывание стылого ветра сижу и перебираю стопку писем, фотографий, брошюр и журнальных статей. Они получены мною за последние полтора-два года из Германии, из городка Хамельн, о котором я никогда раньше не слышал. Теперь знаю, что именно там родилась легенда о Крысолове. Последнее письмо датировано началом октября прошлого года. В нём была странная фраза: "Очень хочу дожить до твоей следующей книги..". Почему он так написал? Что предчувствовал? Ну что такое год-другой ожидания для активно и много работающего, практически здорового человека? Я воспринял тогда эти слова как обиходный штамп, но теперь подозреваю, что в них был заложен непроизвольный, возможно, нашёптанный сверху провидческий смысл.

На это письмо, так и оставшееся последним, я ответил не сразу. Всё было как-то недосуг. Обычная история: маленькие, как кажется, неотложные заботы, мелкие дела, без которых, мнится, всё в твоей жизни остановится... Каждый раз думал: на следующей неделе обязательно напишу. Проходила неделя, потом другая, я спохватывался - завтра или послезавтра, в крайнем случае в очередное воскресенье, непременно напишу. И вообще, куда торопиться? Неделя сюда, неделя туда... Успеется.

Не успелось.

Для меня Револьд Банчуков был не просто первый литературный учитель и наставник. Он был человеком из самого, пожалуй, красочного и чувственного периода моей жизни. Он был одним из самых ярких и сильных впечатлений моей молодости.

Всё переплелось в моей памяти о той удивительной поре, о том неповторимом времени начала шестидесятых - не оторвать, не отделить одно от другого: и моя молодость, и первая отчаянная любовь, и дурманящее дыхание хрущёвской оттепели, и наша бурная литературная компания начинающих талантов и юных графоманов, руководителем, душой и исповедником которой был Револьд Банчуков.

Мы собирались по средам. Нам было мало трёх-четырёх еженедельных часов, мы не успевали насытиться спорами, стихами, сногсшибательными идеями и идеальными планами нового мироустройства, и когда заканчивались все отведенные на наши посиделки сроки, и нас из помещения выгоняла уборщица, мы возбуждённой гурьбой вываливались наружу. Над миром вихрились мягкие снежные хлопья (почему-то больше запомнились зимние вечера), мы шли по засугробленным улицам, потом грудясь в морозном скверике у заваленных снегом скамеек, с упоением читали Блока, Ахматову, Пастернака, Мандельштама, Самойлова, Уткина, Евтушенко, Вознесенского... И, разумеется, новенькое своё. Не менее гениальное. Расходится не хотелось, и расставались мы лишь заполночь. Банчуков почти всегда в эти вечера был с нами, и тоже был счастлив...

Тогда ему было едва-едва за тридцать, но для нас, его студийцев, он был непререкаемым литературным авторитетом. Мэтром... Мы обожали его и восхищались им.

Был он обаятелен и очень красив: высок, строен и голубоглаз. Я ничего не знал о его личной жизни, но наверняка, женщины сходили по нему с ума.

Е.Евтушенко и Р.Банчуков. 60-е годы

Это было время поэтической эпидемии, повального увлечения стихами, стихотворцами, бардами и их песнями. Но будоражили страну не только московские кумиры. В больших и малых городах провинции, где существовала интеллигенция и студенчество, а Харьков был именно таким, имелись свои собственные кумиры, свои гремящие строчками, рифмами, гитарными переборами и хрипловатыми голосами залы, скверы и площади. Мы были юны, беспечны и восторженны, мы были хмельны смутными оттепельными запахами - запахами воли и надежды... Револьд боготворил поэзию, относился к ней восторженно и свято, но не так, как большинство тогдашних неофитов-шестидесятников, а фундаментально, глубоко, и даже несколько академично. Не подкупали его броскость и мелкотравчатая фронда. Он и нам старался привить такое же отношение, и не только к поэзии, а к литературе вообще. Я не знаю, как сложилась творческая судьба у других "банчуковцев", но для меня та его "выучка" определила в жизни и профессии очень многое.

В его статьях, публичных выступлениях, лекциях, в каждой их фразе и строчке сквозила преданность её Величеству Поэзии. И всегда это был не просто анализ, разбор или информация, а объяснение в вечной рыцарской любви единственной избраннице сердца - Поэзии. Читая его последние работы, написанные почти через сорок лет, трудно поверить, что выполнены они семидесятидвухлетним человеком: та же, что и прежде, непреходящая нежность и преклонение, та же светящаяся в каждом абзаце любовь, та же не утраченная юношеская свежесть чувств.

В течение долгих и сумбурных тридцати пяти лет, с той самой поры, как я покинул свой родной город, сорвавшись в другой конец страны, мы с Револьдом Банчуковым ничего о друг друге не знали - не встречались, не переписывались. Так сложилось. И вдруг однажды, года три назад, в одном случайно попавшемся мне в руки русскоязычном журнале под названием "Радуга" (кажется, он издаётся в Ганновере), я прочитал его небольшую статью, посвященную мне. Оказывается, я был его любимым студийцем. Узнать об этом было неожиданно и приятно. Хотя, вроде бы, какая теперь разница! Столько лет отзвенело, столько разного произошло-случилось... Разглядеть ли за этим всем столь давнее? Статья заканчивалась словами: "Где ты, Юра!" Так мы отыскались.

Страшно подумать, сколько людей на своём веку я проводил в небытие! Родных и близких, соседей и сослуживцев, коллег и просто хороших знакомых. Кого-то сам, лично, бросив горсть земли в могилу, кого-то - мысленно, узнав об их смерти позже или будучи вдалеке. И каждый из них, уходя, бесповоротно забирал с собой маленькую или значительную долю меня прежнего, моего прожитого и прочувствованного, оставляя взамен только отзвук, только привкус, только призрачную память...

Письмо я всё же написал. Подробное и большое. В нём были мои впечатления о его последних, частью опубликованных, а частью присланных мне в рукописях, работах, я делился с ним своими планами, просил совета, а в заключение поздравил со скорым наступлением нового века и пожелал долгих лет жизни и продолжения творческой деятельности с прежним накалом. Оставалось только бросить плотный конверт в почтовый ящик, но буквально за час до того, как я собирался это сделать, пришло известие, что Револьда Банчукова больше нет.

Я писал человеку, которого не было среди нас уже две недели... Я желал ему долгой жизни и успехов, не грустный ли казус? Но до сих пор не могу избавиться от поразительного чувства, что всё, о чём я ему тогда писал, всё, о чём советовался и в чём исповедывался, - его достигло. Живёт во мне смутное чувство, будто я точно знаю, как он на это отреагировал, как понял и оценил. Есть вещи неподвластные земному знанию...

Ушла молодость, покрылась дымкой ностальгии и разочарования моя первая отчаянная любовь, стала историей оттепель, её скандирующие стадионы, её восторженные мальчики и девочки, её несбывшиеся надежды. Разбрелись по свету, этому и тому, друзья и сокурсники, растворилась в дымке десятилетий наша громкоголосая литературная компания. От всего этого у меня оставался только Револьд Банчуков. Как живое связующее звено с моим прошлым, как хранитель моих прежних ощущений и ожиданий, маленьких драм и кратких звёздных часов. А теперь... Теперь остались письма, журнальные страницы, рукописи - только отзвук, только привкус, только память...

А неотправленное письмо так и лежит в ящике моего стола. Последнее откровение с уже ушедшим, уже похороненным и оплаканным, но для меня, по неведению, ещё дышащим, думающим, чувствующим человеком. Лежит в запечатанном конверте с немецким адресом и наклеенными марками, лежит как печальный символ моей молодости, как животворный знак того удивительного и неповторимого времени, может быть, лучшего в нашей жизни - и моей, и его...

Статьи Револьда Банчукова доступные в Архиве электронной версии "Вестника":


Содержание номера Архив Главная страница