Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №2(235), 18 января 2000

Юрий КОЛКЕР (Лондон)

"ЛОВИ И УДЕРЖИ ЗАРИ ПРОЩАЛЬНЫЙ БЛИК..."

ПАМЯТИ ВАЛЬМАРА АДАМСА (1899-1993)

Вальмар (Теодорович) Адамс, чудаковатый тартусский профессор русской литературы, начинал как поэт: напечатал с 1915 года в газете Юрьевский вестник несколько стихотворений на русском языке под псевдонимом Владимир Александровский. Родился он в Петербурге, где прожил первые десять лет жизни. Затем семья переехала в Эстляндию. Русский, судя по всему, был первым языком Адамса - остался таковым и через шесть лет, в новом языковом окружении. Ранние стихи Адамса примечательны не художественными достоинствами, а русским патриотизмом. Через полгода после начала первой мировой войны шестнадцатилетний эстонец с умилением восклицает:

- Я русский, русский гражданин!

Здесь он, по меньшей мере, последователен. Чудь и весь (чухонцы и вепсы) исторически были совершенно в той же мере русскими, что и новгородские славяне.

Но век забирал влево, и в 1918 году Адамс оказался редактором пролетарской газеты Молот, которую издавала эстляндская трудовая коммуна. Впрочем, пролетарские товарищи вскоре убедились, что он не более чем попутчик.

В эти годы у Адамса завязывается дружба с Игорем Северянином. "Король поэтов" был на семнадцать лет старше Адамса. Его всероссийская слава уже отшумела, но на Адамса он произвел неизгладимое впечатление. Когда в июле 1972 года я оказался в гостях у Адамса, на его даче в Вальгеметсо под Тарту, и речь у нас зашла о Северянине, Адамс, в ответ на мое замечание о безвкусице Северянина, воскликнул:

- Да, безвкусица... и полное отсутствие культуры, - но ведь как он писал стихи! За обеденным столом, во время беседы, экспромтом, - ведь это, что ни говори, биологическое чудо. А какой голос! Однажды в грозу он читал мне стихи под каким-то подобием античного бельведера, уж не помню, где, - так он перекрывал гром! Или, случалось, после обеда он сидел у камина и пел одну за другой оперные арии, - в доме стены тряслись!

Позже, в Праге, в годы студенчества (Адамс учился и в других европейских городах) у него завязывается дружба с Карелом Чапеком. Чешский писатель был на девять лет старше Адамса. Он всегда знал о любовных похождениях своего эстонского друга, но никак не мог уразуметь его национальной принадлежности. В центральной Европе Эстония была географической новостью.

Разговор у нас шел в основном о русской литературе, прежней и теперешней. Я упомянул имя одного ленинградского поэта.

- Он что, еврей? - Адамс встрепенулся и остановился, как вкопанный. Дело было на прогулке, мы шли с ним к его даче по тропинке через овсяное поле. Я с любопытством ждал продолжения. - Героический народ! Я много видел его представителей в германском подполье... да и в наше время. Это самые смелые люди!

От неожиданности я потерял дар речи. Мы были едва знакомы, притом по переписке, а виделись в первый (и в последний) раз. На дворе стояла глухая брежневская пора. Эмиграция только началась - и вызывала понятные чувства в народе. И вдруг - такое... Словно прочитав мои мысли, Адамс сказал:

- Сам я сидел при всех режимах за свой язык, и ничего, жив!

Позже я узнал, но уже не от него, что в годы немецкой оккупации Эстонии он попал в гестапо (по слухам, за то, что укрывал еврея), но каким-то чудом уцелел, - чтобы вскоре угодить на пять лет в советские лагеря...

Как поэт, Адамс, кажется, не произвел большого движения в эстонской литературе. Он переходит на эстонский язык в середине 1920-х годов. Встретили его недоверчиво. В глазах эстонских собратьев по перу он долго еще оставался переучившимся русским, бывшим Владимиром Александровским. Сам Адамс ставил себе в заслугу то, что пересадил в эстонскую просодию усеченную рифму, которой в первой четверти века упивались русские поэты. Громкой славы Адамсу не досталось ни в свободной довоенной Эстонии, ни в советское время, где он явно был не ко двору. Вместо нее пришло почтительное признание - и профессорство в Тарту. Там после войны он создал кафедру русской литературы и еще в 70-е читал фольклористику. Студенты обожали его. Вот фрагмент из неопубликованных воспоминаний Светланы Бломберг:

"Второго января мы уныло сидели в аудитории, вспоминая проводы старого года. Вдруг - явление: стремительно вошел кособокий старик, бросил на стол палку и прокричал:

- Забудьте все, чему вас учили в школе!

Мы ошалели. Но таков уж был стиль Адамса. Казалось, он ничего не боялся. К этому времени он перенес инсульт и, благодаря выпяченной губе и скошенному вниз уголку рта, его лицо имело несколько гротескное, презрительно-насмешливое выражение.

Он и впоследствии всегда влетал в аудиторию - в черном до пят пальто, в старомодной шапке с наушниками, - и всегда с грохотом кидал на стол ту же палку и потрепанный портфель. Пальто не снимал, а срывал, и тоже швырял, - в лучшем случае, оно попадало на спинку стула. Затем становился у окна, выбирал себе жертву (чаще всего, хорошенькую студентку) и начинал ей одной рассказывать о русском фольклоре, - но довольно быстро увлекался, уходил в сторону - и вот мы ловили себя на том, что слушаем уже не о бабе-яге, а о Дега или Пикассо, картины которых Адамс видел в Париже. Мы сидели, раскрыв рот, - он же мог говорить часами, а звонка не слышал, - оглох после инсульта. Было заведено, что Миша Лотман, сын Юрия Михайловича, по звонку ронял на пол заранее припасенные толстые тома энциклопедии. Адамс вскидывался: - Что? Уже? - запихивал книги в портфель, нахлобучивал ушастую шапку и вываливался из аудитории с таким же грохотом, с каким появлялся..."

С Юрием Михайловичем Лотманом (Юрмихом, как его называли в Эстонии) Адамс дружил - или, во всяком случае, поддерживал товарищеские отношения. Летом 1972 года Лотман отдыхал в том же Вальгеметсо, в нескольких минутах ходьбы от дачи Адамса, и тот заглядывал к нему.

В ту пору Адамс надеялся издать свои избранные стихи (изборник, как он говорил), но книга уже три года лежала в издательстве без движения.

- Меня вызвали, куда следует, и спросили: с кем из профессоров в Штатах я переписываюсь. Я честно ответил: больше не буду ни с кем. Честно, но не до конца, - мне следовало бы добавить: только до выхода книги... Это - моя последняя книга. Раньше я писал стихи, теперь я историк литературы...

Но муза не вовсе покинула его. Вот одно из стихотворений Адамса той поры:

Ты, сердце бедное, дом горя и огня,
Ты - чаша, полная расплава золотого,
Тебя влечет земля, венец всего земного,
И звон колоколов напутствует меня.

О, пепел времени, стареющее тело! -
Лови и удержи зари прощальный блик...
Протянется ль еще зимы печальной миг?
Подвинется ль мое неконченное дело?

Как раз тогда, в 1972 году, Адамса одновременно с Солженицыным избрали почетным членом международного Пен-клуба. На письмо, подписанное Генрихом Бёллем, он не стал отвечать: очень хотел дождаться выхода своей последней книги.

Ему суждено было прожить еще двадцать один год.


Содержание номера Архив Главная страница