|
|
|
| Содержание номера | Архив | Главная страница |
|
|
|
"Вестник" №2(235), 18 января 2000
- Кончай реветь, - велел Максим. - Вызов я пришлю, это не проблема. Вызов не проблема, говорю... А пока учи английский.
Норка там у себя, в России, трубно высморкалась и задала идиотский вопрос:
- Зачем?
- Чтобы знать, - объяснил он. - Будешь нянчить детей у дядюшки Сэма.
Так началась эта история - с благих намерений... Он, фигурально говоря, протянул Норке через океан руку помощи: неблагодарность не была его пороком. Жена возмущалась:
- И тебе не надоело с ней возиться? Посылочки, бандерольки... а теперь этот вызов! Да что такого особенного она сделала, эта примадонна? Взяла тебя в свой ансамбль? Слава Богу, ты работал кое с кем и покруче! - Хотя отлично знала, что "такого особенного" сделала Норка: первая ревность, как первая любовь, она не забывается; прошло почти 20 лет, а Галка до сих пор величает ее не иначе, как "твоя Норка".
Весной 79-ого они подали на отъезд, а ровно через две недели гастролер, с которым он тогда работал, "кое-кто покруче", имел с ним "доверительный разговор".
- Пойми меня правильно, старик, - сказал он. - Ты свалишь, а мне в этом гадюшнике жить: против Горыныча не попрешь, сам знаешь. Так что...
Макс тогда не понял, что это "первый звонок", и отнес этот факт за счет слабохарактерности гастролера. Он ткнулся к знакомому пианисту, который руководил ансамблем в одном из окраинных кабаков и, по слухам, искал басиста. Тот отказал, ссылаясь на то, что у Макса нет опыта работы в ресторане... В тот же вечер они напились, и пианист раскрыл карты.
- У меня в отделе кадров свой человек, - сообщил он. - Короче, даже не рыпайся, старик, ты под колпаком. Горыныч бдит лично - так что иди в магазин грузчиком... или в сторожа.
Была весна как весна, и день как день, ветреный и ясный. Норка позвонила ему, когда он лежал на диване и курил. В соседней комнате орал Вадька (он непрерывно вопил, рыдал и заходился в крике до 2-х с половиной лет).
- Привет, Макс, - услышал он. - Кто это у тебя надрывается? Что поделываешь?
- Курю, - ответил Макс.
- Ясно. А как насчет того, чтобы поработать? Ищу басиста... нужен позарез! Только одно условие: через десять дней - Чита, устраивает?
- Меня-то да, - сказал он.
- А кого нет? - Поинтересовалась Норка. - Жену?
- Если бы, - вздохнул Макс. - Горыныча, мать его так!
- Не твоя забота! - Сказала Норка и повесила трубку.
На следующее утро она заявилась в кабинет Горыныча, села, закинув одну на другую, длинные, открытые мини юбкой по "самое некуда" ноги и сходу заявила:
- Мой басист вывихнул руку, срочно нужна замена!
- Нужно так нужно, - Горыныч не мог оторвать глаз от запретной зоны, обозначенной подолом замшевой мини-юбки. - Пожалуйста - бери любого!
- Я беру Макса. - Сообщила Норка.
Горыныч перевел взгляд на Норкины болотные глаза.
- Бери любого, кроме Макса, - сказал он. И повторил: - Любого, кроме.
- Но мне нужен Макс, - Норка подняла брови, словно удивляясь непонятливости Горыныча. - Нужен позарез, без него в Читу не еду!
В Чите был очередной "праздник советской песни", и там хотели Норку; Горыныч тоже ее хотел - и через 10 дней Макс улетел в Читу. "Момент абсурда", как говорил Эдька Энкин, но в их Конторе почти все держалось на абсурде. После первого же концерта Норка пригласила его в свой номер обсудить "творческие планы", и они "обсуждали" их до утра... Эдьки Энкина в Чите не было. После окончания гастролей Макс остался в Норкином ансамбле и проработал в нем до самого отъезда. В Ленинграде их интимные отношения продолжались - вплоть до возвращения из гастролей Эдьки Энкина, который был гражданским мужем Норки. Для него она бросила своего законного, для него отослала маленькую дочку к матери и жила одна, для него она научилась пить водку и могла перепить любого мужика. Эдька принимал все это, как принимают свежую зелень в начале мая - с удовольствием, но без намека на благодарность. Хотя и он не остался в долгу: в известном смысле это он сделал из нее певицу, потому что Эдька был классный музыкант и имел безупречный вкус. Он изменил ее репертуар и дал ей "манеру". Норка вышла из самодеятельности и была, что называется, не без способностей, но не видать бы ей профессиональной сцены, если бы не русалочьи глаза и броская фигура манекенщицы. Выдающийся экстерьер вкупе с ординарным голосом окольными путями привели ее в Контору. И начался путь "наверх". Он начался с Эдьки. Их пути пересеклись на гастролях в глубинке. Первыми словами, которые Норка от него услышала, были:
- Классно харкаете, мадам! Не уступаете одному моему знакомому сантехнику.
У Норки были сухие связки, и перед выходом на сцену она имела обыкновение смачивать их, харкая на пол; она не обиделась, сказала:
- Спасибо за комплимент, - и пошла петь.
Через три месяца Норка оставила мужа, сшила новое концертное платье и поменяла свой репертуар. А много лет спустя на упрек дочери по поводу брошенного отца Норка ответила ей так: "Твой отец чуть не испортил мне карьеру, а Эдька сделал из меня примадонну, твой отец хотел, чтобы я сидела дома и кормила - тебя бюстом, а его - пончиками в масле... или наоборот, я уже не помню. Эдька Энкин, чтоб ты знала - мужчина моей жизни, ясно?"
Неизвестно, соглашался ли сам Эдька на ведущую роль в Норкиной жизни, во всяком случае он "держал дистанцию". Не переезжал в ее шикарную квартиру на Московском проспекте и не хотел работать в ее ансамбле: он имел свое трио, и оно было нарасхват.
Не говоря о профессионализме, никто не умел создать на концерте такое праздничное мажорное настроение, как Эдька. Он играл и казалось, что над клавишами летают сразу несколько пар рук, временами, как бы в экстазе, он выкрикивал что-то, неразборчивое для зрителей, но отчетливо слышимое на сцене и за кулисами, от чего музыканты гоготали, а заказчики натянуто улыбались...
Когда в конце номера его трио выходило на поклон, он кричал своим музыкантам, согнувшимся в глубоком поклоне:
- Где бундес, там и смайл! Смайл, гады! - И его холеное лицо сияло улыбкой.
Улыбались все: сами музыканты, зрители, осветители в своей будке и заказчики за кулисами, уже забывшие сомнительные выкрики на сцене - Эдьке прощалось все!
Ни у кого не было столько "шефских" концертов, как у Эдьки Энкина, зато у него был "схвачен" весь город. Так он и жил - всеобщим любимцем и баловнем, не обходя вниманием ни одну хорошенькую балерину из кордебалета. Он был "в порядке", и Максим удивился, когда лет пять назад из письма Норки узнал об его отъезде в Израиль. А еще пару лет спустя Эдька поднял его среди ночи телефонным звонком.
- Гуд морген, старик! Хеллоу, привет из Калифорнии! - орал он.
- Не может быть, люди говорили, ты в Израиле... - удивился Максим.
- Плюнь им в лицо! - Велел Эдька. - Я здесь.
Максим так и не понял, зачем он звонил... До него доходили самые противоречивые слухи: по одним Эдька преуспевал, купил русский кабак и держал в нем шоу; по другим - бедствовал и чуть ли не спился... Норка после его отъезда как-то сразу скисла и потеряла ориентацию: из ее писем Максим знал, что концертов все меньше, а долгов соответственно наоборот. Норка жаловалась, что голос и манера - теперь бросовый товар, и что эстраду заполонили какие-то Катюши Масловы и Ваньки Жуковы... "Лично я их не различаю", - писала Норка. Кризис разрядился телефонным звонком. Она позвонила ему в мотель не то пьяная, не то просто в истерике, и, поминутно всхлипывая и сморкаясь, сообщила, что все, с нее хватит, что "поезд ушел" и нету никаких сил. Максим догадался, что это -- вопль о помощи, что гордая Норка не может унизиться до прямой просьбы...
- Нет проблем, - сказал он. - Тебе надо приехать сюда на заработки.
- С концертами? - Спросила Норка.
- Не сходи с ума, - попросил Макс. - Няней... или убирать дома.
- Это... с метлой? - уточнила она.
- Можно с пылесосом, - разрешил Максим. - Вызов я пришлю... вызов не проблема, говорю, а пока учи английский: будешь нянчить детей у дядюшки Сэма.
- Предпочитаю дядюшку Сему, - всхлипнув, призналась Норка.
- Окей, нет проблем! И кончай реветь: на старика Макса можно положиться.
Душным июньским днем он встречал Норку в аэропорту Кеннеди. Нью-Йорк задыхался и плавился от зноя.
- Жара побила многолетние рекорды - злорадно сообщила жена. - Специально к ее приезду.
В последнюю минуту, когда уже появились первые пассажиры, Максим вдруг испугался, что не узнает ее: все-таки прошло без малого 20 лет, а фотографий Норка не присылала. Испугался и почти сразу увидел ее: она шла с каким-то мужиком и рекламно улыбалась. Увидев его, всплеснула руками, протянула их вперед и с легким вскриком бросилась навстречу - как всегда, Норка ощущала себя на сцене, под взглядами восхищенных зрителей... И, почти не покривив душой, он сказал ей:
- Знаешь, а ты совсем не изменилась!
Пока ждали багаж, мужик крутился рядом, но Норка уже забыла об его существовании: она повисла на Максе и, обдавая его терпким запахом духов, громко делилась своими впечатлениями об окружающей публике. Она выделялась в толпе ярким гримом и экзальтированной манерой примадонны. Когда они вышли из здания аэропорта под палящее солнце, Норкин макияж стал почти театральным, даже слегка оплыл от жары, как под лучами софитов. Она шла, улыбаясь и прижимая к груди букет мелких розовых гвоздик, подаренных Максом, как будто возвращалась в гостиницу после концерта...
Макс повез ее не в их нью-йорскую квартиру, а сразу в мотель. За полтора часа езды Норка замолкала, только прикуривая новую сигарету.
- Значит, ты стала курить, - заметил Макс. - А помнишь, как всех гоняла? "Немедленно прекратите дымить- - это вредно для моих связок!"
- Еще бы не помнить - только вы все равно курили! А моим связкам теперь все полезно, - сказала Норка и выругалась.
Они вспоминали разные гастрольные случаи, знакомых артистов, Контору, Горыныча, и, конечно, Эдьку Энкина...
- Ты помнишь Читу? - спрашивала Норка. - По три концерта в день в разных концах! И всюду опаздывали -- Гришка так и начинал: "Не волнуйтесь, товарищи, во сколько бы мы ни начали, закончим мы вовремя!" А его хохмы из рубрики "нарочно не придумаешь?" - типа "продается кровать с матросом?" - Она откидывала голову на спинку сиденья и заходилась в смехе. А отдышавшись, закуривала новую сигарету и сообщала будничным тоном: - А Гришка зимой помер, слыхал?
- Как помер? - Пугался Макс. - Он же моложе меня...
- А так - взял и помер. Инфаркт... А помнишь Светку Певун? Еще Эдька перекрестил ее в Светку Ревун - потому, что ревела после номера за кулисами.
- Из-за Кузьмича... - Вставлял Макс.
- Гонял ее за то, что фальшивит. Переодеваются после номера в актерской, и он внушает: "Нечего реветь, не можешь, не пой! Я же не пою... играю на аккордеоне. А то говорю: "Светка, смотри на мою ногу - как качну, сразу вступай... и то не можешь!" А Пашка-ударник, (помнишь Пашку - прыщавый такой?) заступался за нее, жалел... между прочим, Пашка тоже помер.
- А этот-то чего?
- Ты не поверишь, тоже инфаркт.
- Слава Богу, хоть Эдька живой, - вздохнул Макс.
- Эдька жив и живет в Калифорнии. Без меня...
Потом Норка неожиданно запела и перепела чуть не весь свой репертуар... Закончила она своей "коронкой" - "Над Кронштадтом туман", закурила и отвернулась к окну.
- Ты чего? - Спросил Макс.
- Ничего, смотрю... - не оборачиваясь, ответила она.
Макс легонько толкнул ее в бок, Норка обернулась, взглянула глазами обиженной русалки и вдруг кинулась ему на шею.
- Макс, - шептала она, - неужели это правда ты? Максик... - и осыпала его лицо легкими быстрыми поцелуями.
Мотель встретил их со сдержанным достоинством: аккуратно расчерченной парковкой, подстриженными деревьями, синем кафелем маленького квадратного бассейна...
- Неужели твой? - не поверила Норка. - Эх, Горыныч не видит - вот бы обрадовался!
- Просто бы умер от счастья... - ухмыльнулся Макс.
Они поднялись в номер, который служил одновременно жильем и офисом, и Макс достал из холодильника две бутылки пива.
- А водчонки у тебя не найдется? - поинтересовалась Норка.
Соорудили закуску, налили по рюмашке и выпили за встречу на американской земле. Потом Норка сняла туфли и с ногами залезла на диван.
- А где я буду жить? - Поинтересовалась она.
Когда они с женой обсуждали вопрос Норкиного трудоустройства, Макс бил на то, что ему все равно в сезон нужна еще одна горничная: он понимал, что жена не в восторге от такой перспективы, но считал, что Норке все-таки проще работать у него, чем у чужого дяди.
- Где я буду жить - здесь? - спросила Норка.
- Здесь мой офис, - объяснил Макс. - Твоя комната - на третьем этаже. Бывшая подсобка... Ты не думай: там плита, холодильник - все, что нужно.
- Ну что ты, Максик, - Норка легла и закинула ноги на спинку дивана. - Все, что мне нужно - это душ и сральник... ну что ты! - И позвала: - Иди сюда... что скажу!
Макс встал и увидел в окно, что на парковку повернул белый понтиак жены, остановился и из него почти выпала Галка.
- Галка приехала, - сказал он.
Жена постояла минуту, уперев руки в бока и как бы собираясь пуститься в пляс, потом посмотрела на окно и пошла к входной двери.
- Ну и ну, - услышал он Норкин голос. - А какая была красотка... чего это она подбоченилась?
- У нее спина... - заступился за жену Макс. - Все-таки почти два часа за рулем. - А насчет... у нее предрасположение к полноте, она в мать.
- Жрать надо меньше, вот и все предрасположение, - отрезала Норка. - Хорошенькая женщина обязана быть в форме... посмотри на меня!
Она налила себе вторую рюмку и села, вытянув по ковру босые ноги. Дверь открылась, и вошла жена.
- Норка! - сказала она. - И, конечно, с рюмашкой.
Они поцеловались и обменялись комплиментами.
- Ты ни на грамм не изменилась, - уверяла Галка. - Проспиртовалась, что ли?
- Не надо сладких песен! - скромничала Норка. - Куда нам до вас, фирмачей...
Посидели, опять повспоминали и пошли показывать Норке мотель.
- Ну как? - гордилась жена.
- Полный... Я бы сказала, но твой муж не любит, когда бабы матерятся.
- А Нью-Йорк как? - Не отставала Галка.
- Тоже полный...! - Норка захохотала и, заметив проходившего мимо поджарого постояльца, непроизвольно приняла обольстительную позу - "изготовилась", как говорил Эдька Энкин.
Потом повели Норку в ее "апартаменты"... Закончился этот день в маленьком ресторане напротив мотеля, с хозяином которого у Макса были полуделовые-полудружеские отношения: он рекомендовал ресторан своим постояльцам. Поэтому хозяин обслуживал их лично, присаживался за столик, шутил. Между столиками, у окна стояло маленькое пианино, и два раза в неделю за него садился рыжий веснушчатый ирландец и наигрывал что-то тихое, ненавязчивое. В тот вечер ирландца не было - и на эстраду прямо из-за столика поднялись два пожилых человека: пианист и скрипач, и стали играть... Это была музыка "золотых 40-ых", как ее называли американцы, в основном ностальгические мелодии Глена Миллера. Дуэт "разогрел" публику и ушел отдыхать и закусывать, и тогда Норка стала тащить на эстраду Макса.
- Давай врежем парочку романсов! - умоляла она. - Ну что тебе стоит...
- Ты что--спятила? Я же басист, - отнекивался Макс. - Не путай меня с Эдькой!
- Никто и не путает, не обольщайся, - успокоила его Норка. - Ерунда, сыграешь одним пальцем...
Неожиданно ее поддержала подвыпившая Галка, и он встал и, посмеиваясь, пошел к пианино. Когда он уже сел и начал "вполголоса" наигрывать старинный романс, который иногда, на "интеллигентную публику" пела в концертах Норка - она медленно подошла, непринужденно облокотилась и окинула зал взглядом знающей себе цену русалки... Они имели успех; к их столику подходили люди, в основном мужчины, благодарили и расточали комплименты Норке.. А она цедила через соломинку водку с апельсиновым соком и афишно улыбалась. Когда над ней склонился обаятельный лысый скрипач и произнес прочувствованную тираду, Норка велела Максу:
- Скажи, что я польщена... и спроси, не надо ли чего? Могу понянчить его внуков или помыть машину. Валяй, переводи!
С утра болела поясница - наверно, потому, что всю ночь во сне драила чужие унитазы: взяла такую моду--вкалывать вторую смену по ночам... Эти сволочные унитазы ее доконают: даже свое отношение к клиентам Норка базировала на степени их загрязненности.
- Мировой мужик, - говорила она Максу про аккуратного жильца. - сральником как не пользовался вовсе - аж блестит!
С грехом пополам Норка убрала два номера и покатила свою тележку в офис - звонить в Россию. Макс был в Нью-Йорке, обещал вернуться завтра. Она села в кресло напротив зеркала и набрала номер дочки. Пока шли гудки, любовалась своим отражением: короткий коттоновый халатик, кокетливый передник, волосы небрежно повязаны легкой косынкой - Норка в роли горничной из французского фильма конца 70-ых... Эта корова Нэнси, убирающая первый этаж, даже рот открыла, когда увидела ее в первый раз! Что с нее возьмешь: аборигенка... задница, как комод, а она обтянула ее белыми рейтузами и хоть бы что! В трубке щелкнуло, и она услышала голос Катьки.
- Здравствуй, доченька, - сказала она. - Ну, как вы там?
На этот простой вопрос Катька стала подробно излагать последние политические новости, что-то про Чубайса.
- Причем здесь Чубайс?! - не выдержала Норка. - Девчонки как? - имея ввиду двух маленьких внучек-близнецов.
Тогда Катька переключилась на домашние дела: квартиранты, которым она перед отъездом сдала свою квартиру на Московском проспекте, деньги платят во-время и цветы не забывают поливать, Славка на-днях ездил, проверял... Девчонки в порядке, младшая становится вылитой бабкой.
- Кем становится? - не поняла Норка.
Катька объяснила, потом пожаловалась на машину, что совсем лохматка и что позарез нужен новый карбюратор...
- А лучше - новую машину, - поправилась она. - Я имею ввиду новую старую, конечно... Славка узнавал - можно достать недорого. - Катька помолчала и добавила: - Может, продлишь визу, а... мам?
Так и сказала, говнюха, язык повернулся... это ее Славка научил, послал Бог зятя.
- Плевала я на ваш карбюратор, - отрезала Норка. - Осталось три месяца и ни минутой больше! В конце концов, тебе кто дороже--карбюратор или мать?
Разговор с дочкой настроения не улучшил, она подумала и открыла холодильник. Бутылка была ледяной и обещала утешение... Норка вздохнула, достала стакан - и в эту минуту в офис вошел Макс.
- Не ждали, - констатировал он.
-Ты же сказал--завтра...
- А приехал сегодня.
Макс оценил ситуацию, великодушно не заметил бутылку и, бегло чмокнув ее в щеку, стал просматривать почту. Норка неподвижно, как памятник, стояла у холодильника с бутылкой в одной руке и стаканом в другой; потом разозлилась на себя и выпила.
- Ты что - уже отстрелялась? - не оборачиваясь, спросил Макс.
- Никак нет!
- 405-ый в порядке?
- Как раз собираюсь, - Норка захлопнула холодильник и впряглась в тележку.
- Ты что?! Клиент только что звонил из машины - через 20 минут будет здесь...
- Подождет - не развалится, - буркнула Норка.
- Он зарезервировал номер, - сдерживаясь, сказал Макс. - Заплатил мани... это Америка, сколько раз тебе повторять? Клиент постоянный - чтобы номер блестел, как новенький!
- Есть, гражданин начальник. - Норка открыла дверь тележкой и с грохотом захлопнула за собой, лягнув ее ногой.
Вкалываешь, как ишак, к вечеру не разогнуться... За три месяца не наберется и недели свободной: сезон! Что она в Америке, приходится верить на слово: пару раз свозили в Нью-Йорк, в тамошнюю квартиру, показали статую Свободы, Манхеттен - только раздразнили, и назад, в мотель... Норка, задрав ноги на спинку, голая валялась на кровати и злилась. Кроме Макса, не с кем перекинуться словом, да и с ним не очень-то перекинешься... деловой, сил нет. Сразу после ее приезда все пошло как по маслу, как будто и не было этих 20-ти лет. Но нет, они все-таки были, если через каких-нибудь полтора месяца он почти сорвался с крючка. "Годы не жена, - как говорил Петр Лукич, - уходят, не возвращаются..." Хотя, к нему, похоже, как раз возвращались... если, вообще, уходили - классный был старик и классный конферансье. Всегда в бабочке и с сигарой в углу рта... "Деточка, Вам известно, что Вы русалка?" Вот бы полюбовался, как она драит сральники! Русалка в переднике и резиновых перчатках... Сволочь Макс! Спать спит, а из-за пятна на кафеле готов сожрать с потрохами. И вообще: целует, а у самого уши локатором - Галку боится, что ли? В Ленинграде не боялся... Нет, прав Петр Лукич: годы не жена! Норка повернула голову и уставилась в зеркало - вроде, все на месте: то же, что и раньше... а, может, то да не то? Эх, пропади все пропадом, одна радость - принять душ после работы и в чем мать родила поваляться под кондиционером. Она встала, налила водки, плеснула апельсинового сока, кинула пару кубиков льда и снова завалилась на кровать. Зазвонил телефон, и она услышала голос Макса:
- Слушай, в 405-ом нет туалетной бумаги, ты что - нарочно?
- Почему нарочно? - обиделась Норка. - Нечаянно...
- И вообще, я же просил тебя, чтобы номер был, как новенький - просил?
Норка медленно закипала: ее рабочий день окончился, в конце концов, может человек отдохнуть?
- Нет, я просил или нет? - не отставал Макс. - И еще я просил не подходить к телефону, когда ты в офисе: все равно ни хрена не понимаешь!
- Это они ни хрена не понимают, - отбивалась Норка. - А что касается... по деньгам и качество, - бухнула она. - Как в том анекдоте...
- Не понял, - сказал Макс.
- Могу объяснить.
- Окей, давай поговорим, кстати я все равно собирался... можно к тебе зайти?
- Что за вопрос - заходи, гостем будешь, - разрешила Норка и бросила трубку.
Она сделала движение встать, но подумала... и осталась в кровати. Через минуту в дверь постучали.
- Можно! - крикнула Норка и до пояса прикрылась простыней.
Макс вошел, покосился на нее и попросил:
- Может, встанешь?
- А что? - невинно поинтересовалась она.
- Отвлекает, - мрачно сказал Макс.
Норка подтянула простыню до подбородка, Макс пожал плечами и сел в кресло у стола.
- Насколько я помню тот анекдот, ты считаешь, что я мало плачу? - спросил он.
- Нэнси ты платишь в два раза больше.
- А бесплатная комната?
- Собачья конура, - уточнила Норка.
- Бесплатная комната... между прочим, Нэнси не имеет бесплатного жилья. Я уж не говорю про свет, газ и прочее, вплоть до туалетной бумаги!
Они что - нанялись ее мучить сегодня? Сначала Катька: "Может, продлишь визу, мам?" А теперь этот поедом ест из-за туалетной бумаги!
- И потом - насчет твоих телефонных звонков в Россию... Знаешь, на какую сумму ты наговорила только за август?
- Не надо сладких песен! - Сказала Норка.
- Показать счет? - предложил Макс и полез в карман.
- А пошел ты! - крикнула Норка. - Подавись ты своим счетом! Вы что - сговорились сегодня? - И, закрывшись с головой простыней, она зарыдала в голос.
Макс растерялся, он покраснел и, часто моргая, смотрел, как под простыней бурно содрогается Норкино тело. Она страстно рыдала и время от времени выкрикивала из-под простыни:
- Три месяца, как ишак... а она: "Продли визу, мам..". Да пошли вы все... пропади они пропадом, эти мани!
Макс встал и в нерешительности топтался около кровати.
- Ну, перестань, Норка, - бубнил он. - Не реви... да черт с ними, с телефонными звонками, слышишь?
Она отбросила простыню и сидела голая, зареванная и смотрела на него набухшими несчастными глазами.
- Что, Катьке звонила? - догадался он.
Всхлипывая и сморкаясь в бумажную салфетку, Норка рассказала про карбюратор и про новую машину. Макс стал утешать: говорил, чтобы не брала в голову, что его Вадька такой же паразит и что, вообще, все они хороши...
- И ты тоже хорош, - сказала Норка. - Любовничек хренов...
- А что я? - Макс поправил простыню и неожиданно для себя обнял ее. - А что я? Я ничего...- И целовал ее мокрые глаза.
- На старика Макса можно положиться, - всхлипывала напоследок Норка.- Как же, положилась... - Она подставляла ему горячие припухшие губы и шептала между поцелуями: - С утра до ночи... вкалываю, как мул! А потом во сне всю ночь до утра... круглосуточно. Вот возьму и утоплюсь - прямо в унитазе. - А сама ногами уже отбросила простыню и, отодвигаясь к стенке, тянула за собой Макса...
Жена неутомимо ревновала - каждую поездку в мотель приходилось брать с боя. Это раздражало тем сильнее, что ездил он туда не чаще, чем обычно; а не ездить совсем, тем более в сезон, просто не мог.
- Не беспокойся, я все вижу! - цедила Галка. - Два голубка под одной крышей...
И демонстративно брала сигарету, хотя Макс не выносил, когда она курила. Откровенно говоря, иногда он бы охотно посидел дома, в своей Нью-Йорской квартире, но бизнес есть бизнес. Кстати, мотель мог стать их общим семейным делом, но для этого нужно было оставить Нью-Йорк и купить дом здесь, на Побережье, но Галка была категорически против. Он не мог понять, почему: океан, яхт-клуб, ипподром... Он не мальчик мотаться туда-сюда! Что ей Нью-Йорк - мать родная? Но Галка вцепилась в него мертвой хваткой, не оторвешь! На все его уговоры выставляла, как тяжелую артиллерию, один аргумент: свою социальную жизнь. Дескать, в Нью-Йорке на выбор - концерты, выставки, друзья, а на Побережье одна радость - мотель. Как будто здесь хуторок в степи... Можно подумать, она не вылезает из концертных залов! Ежедневно - час на телефоне с Веркой, полчаса прогуливает Машку, все остальное время торчит перед телеком: вот и вся "социальная жизнь". Макс несколько раз собирался продать мотель к чертовой матери, но не мог - ему нравился этот бизнес. Он приезжал - усталый, злой, парковал свой сааб и входил в прохладный холл; из-за конторки сияла улыбкой Линда, свеженькая, как политый утром газон перед мотелем. Они обменивались новостями, и он поднимался в свой офис, хозяйским глазом проверяя чистоту ковра на лестнице. По коридору рысцой пробегала толстушка Нэнси и тоже улыбалась... Конечно, день состоял не из одних улыбок - проблем хватало, но где, в каком бизнесе их нет? Когда приехала Норка, в мотеле одной улыбкой стало больше - и какой улыбкой! Но Америка - не Чита, а Норка не желала замечать разницы. Работала она из рук вон, с той же Нэнси никакого сравнения; причем, работая, распевала во все горло, ничуть не заботясь о том, какое впечатление производит на жильцов, а, самое главное, частенько бывала навеселе... Все-таки он слабак: собирался поговорить с Норкой жестко, объяснить, что она не в Чите и не в Тюмени, но стоило ей зареветь, раскис и пообещал продлить визу... Макс шепотом крякнул и затушил окурок. Вошла болонка Машка и, жмурясь от света, села посреди кухни.
- Ты чего? - Спросил ее Макс. - Все в порядке, иди спать.
Машка широко зевнула, даже пискнула от зевка, но не уходила: это была его собака, как бы Галка к ней ни подлизывалась. И что делать с Галкой? У нее чутье, как у легавой... А Норка и не думает скрываться, даже наоборот! Да ладно Галка--нехватало еще, чтобы персонал заподозрил... он хозяин и обязан об этом думать. Макс затосковал и почувствовал острое желание выпить, но завтра утром пилить в мотель, не дай Бог дохнуть перегаром. Все-таки что-то было в той жизни, что оталась позади: хотели пить--и пили, и никаких мыслей по поводу завтрашнего перегара. Эх, и поддавали же! И как только выдерживали? Молодые были, выносливые... В кухню вошла Галка и споткнулась о Машку.
- Сидят, - сказала она сонным голосом. - Оба два. Все думаешь, мыслитель? - И покосилась на пепельницу. - Эх, полным-полна коробушка...
- Это вчерашние, - соврал Макс.
Жена достала из холодильника бутылку нарзана и села напротив.
- А чего тут думать, - сказала она. - Пожила и будет - пора и честь знать!
- Я обещал... - Макс взял новую сигарету.
Галка выхватила пачку, тоже закурила и закашлялась.
- Ты хоть научись прикуривать сигарету с того конца, а потом кури, - рассердился Макс.
- Не твое дело! - прокашляла жена. - Как хочу, так и курю... Скоро дед, а все туда же!
- Почему дед? - растерялся Макс. - Что значит "скоро?"
- У Вадьки с этим не заржавеет, не беспокойся!
- Я спокоен, - сказал Макс. - Но пусть сначала закончит колледж. И вообще, мало ли что было... ничего нет, успокойся! Норка сама бабка...
- Вот увидишь, она запретит этим несчастным малышкам называть себя бабушкой... хочешь пари? Так и будут величать ее Норой до самой смерти, а, может быть, даже Норкой.
- Ну что ты несешь? - опять поразился Макс. - Совсем спятила...
- Одного довела, что сбежал на край земли, теперь за другого принялась -- примадонна хренова! Тут не знаешь, как этот срок дотерпеть, а он -- продлить... Только через мой труп! - С этими словами Галка встала, взяла на руки Машку и пошла в спальню. Машка ожесточенно отбивалась.
| Содержание номера | Архив | Главная страница |