Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #1(234), 4 января 2000

Револьд БАНЧУК0В

ТРОПОЙ ПАСТЕРНАКА

Еще в 1926 году выдающийся немецкий поэт Райнер Мария Рильке написал Леониду Осиповичу Пастернаку, отцу поэта, о том, что прочел "очень хорошие стихи" Бориса. А через десять лет Анна Ахматова воздаст великому поэту уже по вселенской мерке:

Он награжден каким-то вечным детством,
Той щедростью и зоркостью светил,
И вся земля была его наследством,
А он ее со всеми разделил.

"Поэт и царь" - вечная проблема русской литературной истории, и посему власти и Пастернак - явления, взаимоисключающие друг друга, взаимопонимания здесь быть не может. Вспомним известную еще по "самиздату" строфу Наума Коражвина (Манделя), за которую поэт при жизни "вождя народов" угодил в ссылку:

А там в Москве, в пучине мрака,
В шинели он смотрел на снег,
Не понимавший Пастернака
Суровый, жесткий человек.

Далеко не все поэты шли тропой Пастернака, так определившего свое кредо:

Я не рожден, чтобы три раза
Смотреть по-разному в глаза.

Однако нас в этой статье заинтересуют не нравственно-политические аспекты, а то, как пастернаковские мотивы и образы отразились в русской поэзии последних десятилетий.

Долгие годы общественная жизнь в нашей многострадальной стране была похожа скорее на политические игры, на неудавшийся спектакль, на театр абсурда. Именно об этом - запрещаемое в течение долгих лет стихотворение Бориса Пастернака "Гамлет":

Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.

На меня наставлен сумрак ночи1
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Авва Отче,
Чашу эту мимо пронеси.2

Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить - не поле перейти.

На фасаде театра "Глобус", где играл Шекспир, были такие слова - "Весь мир лицедействует", всем также известен крылатый образ-афоризм Шекспира: "Весь мир - театр, в нем женщины и мужчины все - актеры". Пастернаковское стихотворение "Гамлет"3 с первой же строки нацелено на дальнейшее развитие именно этого шекспировского образа; пастернаковский "Гамлет", однако, связан уже с нашей эпохой.

Как бы продолжил пастернаковский сюжет Илья Габай - поэт трагической судьбы, бывший узник Кемеровского лагеря, в тридцать восемь лет (уже в послесталинские годы!) ушедший по своей воле из жизни:

Слова! Слова! Весь этот хлам -
Не соучастье ль, друг Гораций,
В постыдной смене декораций
И париков - без смены драм?

В этом же ключе написано Владимиром Корниловым стихотворение о самоубийстве Хэмингуэя:

Если действо без цели
И дерьмо режиссер,
Рухнуть прямо на сцене
Доблесть, а не позор.

Думаю, что знатоки поэзии Вознесенского вспомнят строки из "Монолога Мерлин Монро":

...ведь нам, актерам,
жить не с потомками,
А режиссеры - одни подонки...

Да не о Шекспире, не о Хемингуэе, не о Гамлете и его друге Горацио написаны все эти стихи, а о наших временах, о нашей жизни.

Помните строки из "Зимней ночи":

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Зажженная свеча - центральный символический образ в "Докторе Живаго", куда вошли двадцать пять стихотворений Пастернака, в том числе и "Зимняя ночь", как стихи главного героя. Кстати, одним из предполагаемых названий романа было - "Свеча горела".

И хотя это стихотворение - о ночной встрече, о близости двух сгорающих от жаркой страсти людей ("Скрещенья рук, скрещенья ног, / Судьбы скрещенья"), оно настраивало большинство читателей на героико-романтический лад, воспринималось как символ негасимого огня жизни, борьбы, творчества, чуть ли не перекликаясь с хрестоматийными строками Маяковского: "Светить всегда, светить везде...", отзывалось, словно эхо, в целом ряде поэтических произведений:

Может быть, тому порукой
Был огарок восковой,
Осветивший столько муки,
Сколько боли вековой.
Варлам Шаламов;

В том равновесье меж добром и злом
был он повинен. И земля летела,
неосторожно, как она хотела,
пока свеча горела над столом.
Белла Ахмадулина.

Я мог бы привести и другие примеры - напомню лишь об известной песне Андрея Макаревича с неоднократным повторением строки: "Пока не меркнет свет, пока горит свеча".

Начало стихотворения Андрея Вознесенского "Нас много. Нас может быть четверо...", повторяющееся в измененном виде в последней строфе: "Нас мало. Нас может быть четверо...", - все это вариации стихотворения Бориса Пастернака "Нас мало. Нас, может быть, трое..." (1921).4 Но суть стихотворения разная. У Пастернака - растерянность поэта в первые послереволюционные годы, бешеный ритм эпохи, когда, пытаясь слиться со вздыбленной революцией массой, поэт терял ощущение собственного "я":

Мы были людьми. Мы эпохи.
Нас сбило и мчит в караване,
Как тундру, под тендера вздохи
И поршней и шпал порыванье.

В стихотворении Вознесенского, посвященном Б.Ахмадулиной, - радостный ритм жизни, радость первооткрывателей. Которых - здесь, по моему глубокому убеждению, Вознесенский ошибается - только четверо:5

Что нам впереди предначертано?
Нас мало. Нас может быть четверо.
Мы мчимся -
А ты божество!
И все-таки нас большинство.

"Четверо" - это Евтушенко, Окуджава, Ахмадулина, Вознесенский. И все?!

За год до написания Вознесенским этого стихотворения Анна Андреевна Ахматова в стихотворении "Нас четверо" определяет свою "обойму" имен: эпиграфами к стихотворению поэтесса избрала строки Мандельштама, Пастернака и Цветаевой - поэтов, о которых она с грустью и любовью вспоминает, забыть которых не может:

Все мы немного у жизни в гостях,
Жить - это только привычка.
Чудится мне на воздушных путях
Двух голосов перекличка.

Двух? А еще у восточной стены,
В зарослях крепкой малины,
Темная, свежая ветвь бузины...6
Это - письмо от Марины.

Хотелось бы отнести к этим "пересекающимся орбитам" и строфу Маяковского из "Разговора с фининспектором о поэзии":

Эти
      сегодня
            стихи и оды,
в аплодисментах
      ревомые ревмя,
войдут
      в историю
            как накладные расходы
на сделанное
      нами -
            двумя или тремя7 -

и в значительной степени полемическое стихотворение надежды Кондаковой "Счет" - о тех поэтах (конечно же, их больше, чем четверо!), которые подобно здоровому семени, прорастали "сквозь корку коросты":

Нас мало. Нас, может быть, тыща
иголок, зарытых в стогу.
Но время найдет и отыщет,
а я отыскать не могу.

В русской поэзии последних десятилетий есть немало почти дословных отзвуков пастернаковских мотивов. Один из примеров связан с пастернаковским стихотворением "Ночь" (1956), которое венчают такие строфы:

Не спи, не спи, работай,
Не прерывай труда,
Не спи, борись с дремотой,
Как летчик, как звезда.

Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну.
Ты - вечности заложник
У времени в плену.8

Именно эти две строфы "аукнулись" в известном стихотворении Николая Заболоцкого, написанном в 1958 году, незадолго до смерти:

Не позволяй душе лениться!
Чтоб в ступе воду не толочь,
Душа обязана трудиться
И день и ночь, и день и ночь!

Все, кто жил в Переделкино, знают, как поздно гас огонь в окне пастернаковского кабинета. Таким же великим тружеником был Заболоцкий: "Николай Алексеевич работал с утра до вечера, от зари и до зари" (Б. Слуцкий).

Ольга Ивинская, которая последние четырнадцать лет жизни поэта была его музой и любовью, вспоминает то страшное время, когда Пастернака (за роман "Доктор Живаго", за Нобелевскую премию!) исключили из Союза писателей: "Многие друзья тогда перестали бывать у нас. Создалось чувство, что мы в загоне...". Последнее слово стало, пожалуй, опорным, главным в стихотворении "Нобелевская премия" (1959), половину которого я процитирую:

Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони.
Мне наружу ходу нет.

Темный лес и берег пруда,
Ели сваленной бревно.
Путь отрезан отовсюду,
Будь что будет, все равно.

И Высоцкий в "Охоте на волков", написанной в 1968 году, после появления серии статей, шельмующих песенное творчество поэта, уподобляет себя волку, которого обложили вельможные охотники:

Идет охота на волков. Идет охота!
На серых хищников - матерых и щенков.
Кричат загонщики, и лают псы до рвоты.
Кровь на снегу и пятна красные флажков.

Подтекст стихотворения "Охота на волков" настолько обнажен, что его и подтекстом можно назвать с большим трудом: да, идет охота, но "охота" на людей - на писателей и поэтов.

Отзвуки пастернаковских строк и строф мы найдем во многих стихах русских поэтов. Приведу несколько примеров:

Пастернак:

И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица...

Е.Винокуров:

Берегите лицо человеческое...

Пастернак:

Во всем мне хочется дойти
До самой сути...

А.Вознесенский:

Добирайтесь в вещах до сути...

Пастернак:

Прославленный не по программе
И вечный вне школ и систем...

В.Соколов:

Нет школ, никаких, только совесть...

Как не вспомнить проницательные строки Анны Ахматовой о том, что, "может быть, поэзия сама одна великолепная цитата".

Конечно же, прием цитат и полуцитат еще не говорит о глубинных поэтических традициях. Я думаю, что первым среди наследников пастернаковских традиций следует назвать блистательного Андрея Вознесенского, еще шестиклассником пославшего письмо и стихи Пастернаку, учеником которого он себя считал уже в самом начале пути:

Несется в поверья
верстак под Москвой,
а я подмастерье
в его мастерской.

Великий поэт написал Андрею из больницы: "Я всегда любил Вашу манеру видеть, думать, выражать себя". Приметы этой манеры - и пастернаковское умение видеть (не отсюда ли видеообразы и видеомы Вознесенского?!), и требующие немалых умственных усилий метафоры, и перенасыщенность стихов звукописью, и многое другое - все это роднит двух замечательных русских поэтов.

Я уж не говорю о стихотворении "Любимовская рапира", рассказывающем о том, как Пастернак пригласил юношу Вознесенского в театр и как вырвавшаяся из рукояти рапира вонзилась между их кресел, и посвященных Пастернаку страницах в книге "На виртуальном ветру" (Москва, изд-во "Вагриус", 1998), о вырезанной цензурой финальной строфе "Книжного бума":

Желают люди первородства,
И в этом есть великий знак.
Ахматова не продается,
Не продается Пастернак.

Правда во время травли Пастернака после присуждения Нобелевской премии, Вознесенский как-то незаметно отодвинулся в тень, сошел со сцены. И, по воспоминаниям Т.Ивановой в книге "Воспоминания о Борисе Пастернаке", Борис Леонидович грустно шутил: "Андрей, должно быть, эмигрировал на другую планету...". Мне лично очень больно, что мой любимый поэт (пусть и однажды!) свернул с тропы Пастернака...

В заключение (здесь мне придется несколько отойти от главного аспекта статьи) скажу, что в поэзии последних десятилетий есть немало стихотворений - спутников разных вех пастернаковской жизни. О том, как расправлялись с Пастернаком "коллеги" по писательскому цеху писали Александр Галич:

Мы не забудем этот смех
И эту скуку!
Мы поименно вспомним всех,
Кто поднял руку! -

и Глеб Горбовский:

В середине двадцатого века
На костер возвели человека.
И пытали его, и томили,
Чтоб он стал невесомее пыли.

Пастернак похоронен на холме у трех переделкинских сосен, на которые он смотрел из окна своей рабочей комнаты:

В Переделкине
            в мареве света
Три печальные вижу сосны,
Что стоят над могилой поэта,
Словно три неразлучных сестры.
Расул Гамзатов.
(Перевод Я.Козловского)

Потом случайно обнаружили возле могилы поэта подслушивающие устройства, а потом случилось то, о чем с горечью написала Римма Казакова:

...Уезжают русские евреи,
покидают отчий небосвод.
И кому-то, видно, душу греет
апокалиптический исход.
Расстаются невозвратно с нами,
с той землей,
            где их любовь и пот.
Были - узы, а теперь
            узлами,
словно склад, забит аэропорт.
Что сказать, что к этому
            добавить?
Это чья победа, чья беда?
Что от них нам остается?
            Память.
Памятники духа и труда.
Удержать их, не пустить
            могли ли?
Дождь над Переделкином дрожит.
А на указателе к могиле
Пастернака
выведено:
жид.

Позорное слово убрали, а тропа к могиле осталась. "Народная тропа".


Смотри также:


1 Ночь как символ сталинского мрака не раз встречается в русской поэзии разных лет: Мандельштам: "Помоги, Господь, эту ночь прожить..."; Ахматова: "И ночь идет, /Которая не ведает рассвета"; Тряпкин: "Какие ветры прошумели!/Какая ночь тогда была!.."; Чичибабин: "...и ноши не преодолеть,/и ночи не перебороть".

2 3 и 4 строки второй строфы почти дословно воспроизводят слова Христа из молитвы в Гефсиманском саду: "Авва Отче! Все возможно Тебе, пронеси чашу сию мимо Меня..."/Евангелие от Марка, гл.14, ст.36/, сказанные в ситуации, вошедшей в мировую культуру как последнее искушение Христа, который знает, какие муки предстоят ему, и, заколебавшись, хочет просить Отца, дабы отвел от него чашу страданий.

Б.Пастернак "обыграл" эту ситуацию по-иному: поэт просит Бога о спасении души, ибо быть фарисеем в политической драме своего времени он не хочет.

3 Эти стихи Владимир Высоцкий положил на музыку и пел под гитару в самом начале спектакля "Гамлет" в Театре на Таганке.

4 Ольга Ивинская в книге "В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком" свидетельствует, что это стихотворение адресовано Цветаевой и Маяковскому.

5 Ср. со строками Б.Ахмадулиной из "Подражания" (своеобразная "перелицовка" пушкинского "Ариона"):

Грядущий день намечен был вчерне,
насущный день так подходил для пенья.
И четверо, достойных удивленья,
Гребцов со мною плыли на челне.

На ненаглядность этих четверых
все бы глядела до скончатья взгляда...

6 У М.Цветаевой было стихотворение "Бузина" (1931-1935). Помню, как в апреле 1978 года в Харькове А.Вознесенский на своем вечере на ходу придумал концовку для стихотворения "Смерть Шукшина", к сожалению, не вошедшую в сборники поэта:

У Марины была бузина,
У него это было калиной.

7 Не оправдания ради, а только правды ради скажу, что тот "счет" ("трое", "четверо", "двумя или тремя") был не выражением высокомерного зазнайства или претензий на лидерство в литературе, а возникал как закономерная реакция на травлю или в лучшем случае замалчивание в условиях тоталитарного общества, когда сотни бездарностей официозной критикой расхваливались на все лады.

8 Вспоминаются строки Юрия Левитанского:

Но три эти слова - не спи,
художник! Он так выговаривал,
как будто гореть уговаривал
огонь в полуночной степи.


Содержание номера Архив Главная страница