Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №24(231), 23 ноября 1999

Александр БУРАКОВСКИЙ (Нью-Йорк)

Белла ДИЖУР: "ОГРОМНОЕ РАССЛОЕНИЕ В РЕЛИГИИ НА РАЗЛИЧНЫЕ ТЕЧЕНИЯ, ГРУППЫ, НАПРАВЛЕНИЯ - ЗАЧЕМ? БОГ-ТО ОДИН"

Не думал я, беседуя с Беллой Абрамовной Дижур, одним из наиболее талантливых литераторов "русского зарубежья", что разговор наш вдруг внезапно, чрезвычайно неожиданно для меня коснется не столько ее "еврейской судьбы" (на что я, признаюсь, больше всего надеялся), ее многолетнего творчества, уникального жизненного опыта, сколько прихода к христианству. На старости лет Белла Дижур, еврейка по рождению, неожиданно обрела веру.

Встреча наша состоялась 4 февраля сего года в ее доме на Ocean Parkway в Бруклине. Полгода не решался я публиковать материал об этой неординарной встрече. Во-первых, потому что не разделяю ее убежденности, она (убежденность, граничащая с самопожертвованием) испугала меня. Во-вторых, потому что, как мне показалось, обретение веры стало для старейшей писательницы, мудрого и обаятельного человека, внешне очень похожего на сложившийся в моем представлении стереотип "идише мамэ", главной целью и смыслом жизни. А это - категория чрезвычайно личная. В-третьих, тема показалась мне очень скользкой, сложной, неразработанной, противоречивой, далекой от обывательского восприятия, понимания, с какой стороны не смотри на нее.

Но вот минуло 30 июля 1999 года - 96-летие Беллы Абрамовны, - и я решил разговор наш опубликовать. Ибо понимаю, что, с одной стороны, по Вольтеру: "Встречает Сциллу тот, кто хочет избегнуть Харибды". С другой, как утверждает древнейшая латинская поговорка: "Никого не обижает тот, кто пользуется своим правом", а мы живем, слава Богу, в свободной стране.

Белла Дижур писала накануне эмиграции из России в стихотворении "Прощальный плач", эпиграфом к которому выбрала строки Багрицкого "Мы ржавые листья на ржавых дубах":

"Не лику Христову и не Иегове, тебе поклоняюсь, Волшебное слово. Остаться б до гроба твоею рабой, но вот я прощаюсь, прощаюсь с тобой".

А еще раньше, во вступлении к поэме "Януш Корчак" она говорит:

"Не помню я ни песен синагоги, ни запаха пасхального вина, ни судных дней, когда взывают к богу, шепча таинственные имена... Но где-то на пороге дальнем детства похрустывает тонкая маца, и древней крови смутное наследство еще живет в моих чертах лица. И голос крови мой покой смущает, он еще жив и говорит во мне..."

Когда мы встретились, Белла Дижур, еще до того как вдруг заговорила о вере, рассказала о своих "трех болевых точках", оставшихся на родине: городах Ленинграде, Свердловске и Юрмале. С ними связана вся ее жизнь. Мы говорили о ее стихах, полных лиризма, боли и музыки. О ее еврейских корнях. О том, почему многим выдающимся деятелям русской культуры, например таким, как ее сын, скульптор Эрнст Неизвестный, приходится жить в иммиграции.

Мы говорили о "еврейском русском патриотизме", о котором писатель В.Аксенов в предисловии к избранной книге поэзии Б.Дижур "Тень души", изданной уже в Америке, написал: "Он, может быть, не более истинным, чем русский корневой, но уж во всяком случае он более пронзителен".

Обо всем этом мы говорили с Беллой Дижур в ее доме в центре Бруклина, далеко от Ленинграда, Свердловска и Юрмалы, но близко, очень близко к сотням тысяч ее соотечественников, оказавшихся волею судеб совсем рядом. И взвесив все "за" и "против", решил я, оставив за кадром свои умозаключения, эмоции, ассоциативные воспоминания и чувства, дать слово лишь Белле Абрамовне Дижур.

* * *

Действительно, Свердловск, а когда-то, и теперь снова, Екатеринбург, это город, где я училась в школе, где жили мои родители и где они похоронены. Где похоронен мой муж, с которым я прожила больше 50 лет. Где родились и выросли мои дети. Из этого города ушел на войну мой сын и туда же возвратился.

Но родилась я в Киевской губернии, в городе Черкассы, откуда родители уехали еще в ту войну, гражданскую. Ибо отец работал на строительстве железных дорог на Урале и жил с семьей только зимами, а весной уезжал на заработки. А когда началась война, он побоялся нас оставлять и вывез на Урал. Шел 1914 год.

Окончив среднюю школу, я уехала учиться в Ленинград. Здесь прошли мои студенческие годы. Моя юная душа созревала именно здесь. Я очень любила этот город.

Юрмала же - последний пункт моей "советской" жизни, куда я уехала вместе с дочерью в 1979 году, похоронив мужа. Наш выбор был вызван надеждой на более легкий отъезд за рубеж из Латвии, нежели из России. Но и здесь нам пришлось 7 лет прожить "отказниками"...

Да, я писала в своих стихах: "Чужие вокзалы, чужие кварталы, чужие наречья. Зачем они мне. Но что же нам делать с извечной опалой, с извечной опалой в родной стороне?" Это было вызвано тем, что когда началась борьба с космополитами, меня сразу же объявили оной со всеми вытекающими последствиями. В газете того времени написали о "группке космополитов", в ней была и моя фамилия. Сразу же перестали печатать, затем исключили из Союза писателей.

Когда началось "дело врачей", к моему мужу-врачу, которого любили пациенты, они же и перестали заходить из-за своего невежества. А когда уже в 1976 году уехал из России мой сын, я стала матерью "изменника родины". Снова - опала в родной стороне. Так что огорчений было предостаточно. Мне это больно до сих пор.

В то же время мой родной язык - русский. Дело не в стенах и не в березках. Я могу жить где угодно, но русский язык - моя родина. У меня было много друзей, достаточное число читателей, но та атмосфера, которая создавалась на моей родине вокруг евреев, меня, моего мужа, сына, дочери, касалась непосредственно, буквально.

Когда моя дочь закончила институт (внешне она не похожа на еврейку, и ее сразу почти приняли на работу) и заполнила анкету, ей сказали: нет!

Конечно же, вся Россия жила в несвободе, но евреям было намного тяжелее других. В то же время я себя никогда не чувствовала чужаком в стране, в среде своих друзей, соседей, читателей. До тех пор, пока мне не дали это почувствовать. Мы стали отчуждаться от России только тогда, когда нас стали отчуждать от нее. Именно поэтому я писала: "Нас ветер истории носит по свету. Библейские страсти мы носим в сердцах".

В то же время я не знаю, что значит "быть евреем", нет у меня ответа на этот вопрос. Я ближе к позиции тех, кто считает евреев представителями мировой цивилизации. Я знаю, что значит быть порядочным человеком, быть матерью, быть другом, быть милосердным... Но что значит "быть евреем" - не пони- маю.

Да, когда я написала поэму "Януш Корчак" и Корчаковский комитет Западной Германии присвоил мне звание лауреата, я была полна гордости, что я еврейка. Почему? Потому что, если моих братьев преследуют, значит, и меня преследуют. За что? Только за то, что я родилась еврейкой. А никаких других "грехов" у меня нет. Я одна из тех, кого преследуют. Даже если меня не повели в Бабий Яр, повели моих родственников-киевлян, у меня в Киеве было много родни. И в то же время я не знаю, не понимаю, что значит "быть евреем"!

Если это - вера в Бога, я и без того верю, что он - один для всех. Соблюдать еврейские праздники? Я не привыкла. Я любила Первое мая, Новый год. Есть кошерную пищу? Я ее ела, пока был жив мой дед и мама готовила для него. Почему веками евреев "ветер истории гонит по свету"? Я не знаю. На эти вопросы нет одного ответа, на него даже философы разных времен отвечали по-разному.

И что значит: "чувствовать себя еврейской мамой"? Я этого тоже не понимаю. Может быть, я и есть "еврейская мама", если это означает любить своих детей. Я для них готова на все на свете. Если ради них нужно умереть, пожалуйста, я готова.

А в Израиле я никогда не была, не пришлось. Но желаю этому государству всяческого добра. Там у меня много друзей. И вообще, я на стороне евреев, а не арабов, хоть совершенно не разбираюсь в политике.

Почему так несправедливо относятся к евреям в России? Я тоже не могу ответить. Даже более эрудированные политически люди не имеют ответа. Это - филисофский вопрос. Это - исторический вопрос. Я не философ и не историк, не знаю. И мы с вами вопрос этот не решим. Вы переоцениваете мои возможности. Могу только сказать: мне это больно осознавать.

Я не согласна, что Достоевский или Гоголь писали антисемитские вещи. Ничего подобного не было. Допустим, так: еврей в силу своего исторического положения не мог заниматься земледелием, крестьянством. Поэтому он торговал. Или был ростовщиком. Это вызывало соответствующую реакцию. И это же отражалось и в литературе. Вот и все.

Любой человек, не только поэт, имеет право на какие-то сомнения, противоречивые настроения. И если я в одном стихотворении чуть ли не отрицаю Бога, то рядом с ним у меня на столе лежит Библия, которую я каждый день читаю. Если я написала: "Не опасаясь божеского гнева, махни ему насмешливым крылом. Из рая так ушли Адам и Ева, блаженству предпочли земной содом", - это только одно из состояний, оно не выражает мировоззрения в целом.

Не могу не сказать главного: я приняла христианство, пусть это и звучит для вас, я это вижу, огорчительно. Но я знаю: Иисус был евреем. Я никогда не была атеистом в общепринятом понимании. Всегда знала, что есть Нечто, более значительное, чем обыкновенное. Всегда знала, что невидимое - важнее видимого. Я никогда не соблюдала никаких еврейских традиций, потому что в нашем доме после смерти дедушки это не было заведено. Тем не менее христианство всегда, я это понимала, насколько позволяла эрудиция, представлялось мне самой совершенной религией в том смысле, что оно призывало не к мести, не око за око и зуб за зуб, а к милосердию.

Да, совершенно правильно, все это пришло в христианство из Торы, из иудаизма. Да, христианство взяло из иудаизма самое лучшее: люби ближнего, как самого себя, будь милосердным, не убий и т.д.

Уже будучи в Америке, мне захотелось молиться Богу. И я попала в христианскую церковь, куда ходят и евреи. В церкви этой пастор начинал свою проповедь именем Бога Авраама, Исаака и Иакова. И я сознательно решила примкнуть к этим людям. Вот что я в связи с этим написала:

"13 июня 1993 года - день моего крещения. Решение принять христианство произошло не в результате внезапного озарения, а оглядываясь на свою долгую жизнь, я вижу следы многолетних раздумий, сомнений. Вспоминаю людей, книги, в разные времена имевшиe на меня влияние. Да, я оглядываюсь на прошлое вопреки библейскому предубеждению, полученному женой Лота, которая в тоске оглянулась на оставленные сокровища. Бог ко мне милостив, я не стала соляным столбом. Наверное, потому, что не былое богатство рассматривала я, а путь развития души.

Путешествующий по тайге оставляет зарубки на деревьях, чтобы по ним найти дорогу обратно. Моими "зарубками" служат стихи, написанные в разные периоды жизни. Они беспощадные свидетели моего пути. Строчки стихов как бы ступени, по которым спотыкаясь, падая и поднимаясь, движется грешная душа. Так, сокрушаясь, что делаю это с большим опозданием, я перелистала свое поэтическое хозяйство. И обнаружила, что все написанное мною - звенья одной цепи. Цепочка длиною в целую жизнь.

Расположив эти звенья в хронологическом порядке, впервые увидела, что духовное содержание моих стихов в разные периоды жизни различно. Долгие годы я прожила в убежденности, что человеческая мысль - наивысшее достижение человеческого духа. Это началось в юности при первой же попытке познать мир. Поклонение перед наукой, гордость, всепостигающий разум человека - стали главной темой всего, что я писала. К тому же мистика атеизма и даже полное безбожие были той атмосферой, в которой жило мое поколение. Я сама занималась научными исследованиями и считала своим предназначением прославлять блистательных, неутомимых рыцарей науки. Стихи того периода были опубликованы в разных альманахах и моих авторских сборниках... Они свидетельствуют о поколении, которому не нужен был Бог. Но говорят они и о другом: о полной аполитичности автора, об отстраненности от бытовых тревог и трагических событий, потрясавших мир.

Между тем ничего из происходящего не обошло и мою семью. Устав от преследований и непонимания его искусства, уехал за рубеж мой сын. Вскоре после этого скоропостижно скончался муж моей дочери. А осенью 1979 года мы похоронили самого красивого, самого великодушного, смелого и правдивого человека на свете - моего мужа, отца моих детей.

Наша маленькая семья осиротела, будто весь город опустел. Жить нам стало невыносимо, и мы приняли решение переехать в Латвию, в надежде, что оттуда будет легче перебраться к сыну на Запад. 7 лет мы прожили в приморском городке Юрмала, ждали разрешения на выезд из Советского Союза. Это было нелегкое существование в качестве "отказников" со всеми вытекающими последствиями. Быт наш был зыбок, неустойчив. Мы жили как маленький кочующий цыганский табор. Но бытовое и психологическое неустройство для моей души обернулось неким чистилищем. Об этом свидетельствуют мои стихи. Я часами просиживала на берегу моря, прислушивалась к голосам прибоя, и в них слышались мне совсем неприсущие прежде мотивы. Я будто освобождалась от продолжительной болезни...

В июне 1987 года я приземлилась в Нью-Йорке. Ощущение, что она еще жива - забытая идея божества, не покидала меня.

Первое впечатление: вся Америка молится. Президент начинает речь именем Бога. Участники судебного процесса дают показания, положа руку на Библию. На каждом углу храмы: православные, иудейские, католические, мечети, молитвенные дома баптистов, адвентистов, пятидесятников. Но это лишь те, где молятся единому Богу, хотя по-разному называя его. А ведь есть еще и языческие служения. По Манхеттену разъезжают в открытых машинах индуисты в красно-желтых одеждах. Они сопровождают пение гимнов звоном бубенчиков (Речь, видимо, идет о кришнаитах, представителях вайшнавизма, одного из наиболее широко распространенных в западном мире ответвлений индуизма. Вайшнавизм является монотеистической религией. - Прим. ред.) А где-то неподалеку от Нью-Йорка, слышала я, живет некий буддийский гуру, к которому еженедельно приезжают поклонники Будды.

В газетных объявлениях прочла я обращение эзотерического общества. Молодой его руководитель, который называет себя христианином, по своему толкует Библию, обучает медитации. Многообразие религиозных проявлений и веротерпимость американского общества поначалу восхитили меня, сомнения пришли позднее. Обнаружилось, что эта безудержная свобода нередко рождает злобные конфликты и столкновения.

Захотелось разобраться в клубке религиозных противоречий в поисках ниши, где мне помогут найти ответы на множество возникающих вопросов. Я пришла в евангелическую церковь. Не приученная с младенчества обращаться к небесам, я еще не осмеливалась присоединить свой голос к хору молящихся. В смутных воспоминаниях маячила спина молящегося деда, отца моей матери, шелковое бело-полосатое облако над его ритмично раскачивающейся головой. Вместе с праведной душой верующего иудея из нашего дома улетел ангел молитвы. Никто в семье не молился, и нас, детей, к этому не принуждали. И теперь я мысленно обращалась к давно умершим отцу и матери с мольбою: как это случилось, что сами отошли от Бога и увели от него своих дочерей? Да, слова моей молитвы были еще неуклюжи, недостоверны, но как трепетало сердце, когда звучала ключевая строка христианской молитвы: "Да будет воля твоя".

В этих четырех словах истаивали все мои многолетние убеждения, истаивали, как воск зажженной свечи. Каким беспомощным казалось теперь представление о силе человеческого эгоцентризма! Мировая гармония, выстроенная моим воображением, долго обходилась без Бога. Теперь переосмысливалась вся жизнь, во всем начинала я ощущать руку творца. И стихи, рвавшиеся из сердца, были совсем не похожи на все то, что я писала всю жизнь...

...Истончается время, дыханье, движенье.
Увлажняется глаз, цепенеет рука.
И какие-то длинные белые тени
заслоняют лицо старика.
Он сидит за столом, молодец-молодцом,
он еще балагурит о том и о сем.
Он еще не в аду, не в раю, не в больнице.
Но невидимый свет над висками струится.
За сутулой спиною два белых крыла,
и два ангела белых стоят у стола.
Истончается быт, и привычные вещи
уплывут невесомо в туман голубой,
и появится сон - неожиданно вещий,
белокрылым сияньем склонясь над тобой.
Истончаются связи, и с дальним, и с ближним,
и поток долголетья застыл на бегу,
прерывает земное движение жизни,
зажигает лампады на другом берегу..."

...Вижу, что для вас все услышанное - чрезвычайно неожиданно. Но ничего не могу поделать! И, нет, не чувствую свой переход в христианство предательством по отношению к памяти дедушки и бабушки, всю жизнь искренне молившихся в синагоге. Не чувствую! Потому что я верю в Бога Авраама, Исаака и Иакова, в которого верят христиане. Христос - еврей, и я - еврейка. Еврейка - была и еврейка - есть. И никакого предательства к вере моего дедушки с моей стороны нет. И если бы вы познакомились с моим пастырем по имен Арчил, вы бы узнали, что он - молодой грузин, принявший иудейство, сделавший себе обрезание, теперь является христианским пастырем.

Более того, я теперь, приняв христианство, приблизилась к своему деду, исповедывавшему иудаизм, намного больше, чем тогда, когда жила атеисткой и считала, что нам не нужен Бог.

И, нет, не предательство это по отношению к тем шести миллионам евреев, которые с молитвой ушли в бесчисленные "Бабьи Яры" во время войны. Я никого духовно не предала. Наоборот, я стала ближе к ним, ко всем иудеям, чем когда была советским лектором, читала лекции о происхождении человека и земли с позиций марксизма. Теперь я полностью отказалась от этой ложной, вредной философии в той мере, в какой моя эрудиция позволила это сделать, и приняла Единого Бога.

Да, я тоже знаю, что нынешний кардинал Франции Люстиже рожден евреем, что его родители сгорели в Освенциме, а он выжил, ибо в 13 лет (уже сознательным ребенком) был отдан в католическую семью, стал католиком и добился высокого сана. Да, он утверждает, что является евреем. Ну и что?..

Те люди, которые от имени христианства когда-то шли с крестовыми походами в Палестину, чтобы искоренить иудаизм, не христианами были, а варварами. Те люди, которые от имени христианской церкви обвиняли евреев в убийстве Христа, тоже были варварами, а не христианами. И когда еще 50-100 лет тому назад от имени христианства обвинялся иудаизм в грехах - это тоже варварство, невежество и преступление. Даже если люди, проповедывавшие это мракобесие, числили себя христианами. И сейчас есть много людей, называющихся христианами, но на самом деле они невежды, плохие люди. Я не в их рядах, отнюдь. Я в рядах тех, кто верит в Бога и верит в Христа.

Почему, зачем мне ходить в синагогу, если я верю в Христа? Да, я поздно пришла к этому выбору. А мой сын намного раньше стал неформально христианином - еще в России, еще будучи студентом. Мой сын - далеко не простой человек. Он учился философии, кроме того, что закончил художественную академию.

Моя дочь была абсолютно советским человеком, не имела никакого представления о Боге. Напротив, имела большие склонности к мистицизму, буддизму. Но когда приехала в Америку, попала в группу евреев-христиан и уже здесь приняла христианство. Пришла к этому вместе с мужем-евреем, ленинградцем, талантливым режиссером, работавшим с Акимовым. Вот так.

Моему внуку, сыну дочери, 37 лет. Он признает, что Бог один, но единственным из всей семьи постится в Йом Киппур. Однако он не ходит ни в синагогу, ни в церковь, хоть мы его зовем к нам. Он учится и работает, пока еще - помощником врача, в больнице, где хозяин - верующий еврей. Он мой ангел-хранитель, очень серьезный и порядочный человек. Но, в религиозном плане, конечно же, человек темный. Увлекается только спортом, техникой и работой.

А внучка, дочка сына, живет в Москве, с мамой, - первой женой сына. Они обе - русские, христианки. Вот так.

И если говорить о том, что меня сегодня не удовлетворяет в религии, могу сказать: огромное расслоение, как христиан, так и евреев, на различные течения, группы, направления, часто не признающие один другого. Я этого не понимаю, зачем? Бог-то один.

Я раньше ходила в православную церковь, пока не познакомилась с Арчилом, он нас нашел. В православной церкви, как мне кажется, много языческого.

Я думаю, что все беды человечества от того, что пока еще христианство не стало доминирующей религией в мире. Без общего смирения и любви к ближнему невозможен мир и благоденствие. Я болею из-за того, что творится в России. Да и распад Союза - какое-то уродство: теперь мои друзья, оставшиеся жить в Латвии, не могут свободно полететь в Москву или Ленинград. И наоборот.

Но я не политик. И не философ. И думаю о более простых вещах. И призываю всех людей к смирению, честности, любви друг к другу. И желаю доброго здоровья...

* * *

Закончилась беседа. Белла Абрамовна смотрела на меня библейскими глазами, полными боли и музыки, смеха и слез, таинственных искорок, то гаснущих, то вспыхивающих вновь. И когда я вышел из дому, она еще долго шла со мной рядом, заглядывая в глаза, "а идише мамэ", сотканная из миллиона мерцающих звезд Млечного пути, загадочного и туманного.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница