Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №23(230), 9 ноября 1999

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

КАВКАЗСКИЙ БУМЕРАНГ

Сейчас, когда на Кавказе снова полыхает большая война, в моей памяти ярко высветились события журналистской жизни, связанные с этим регионом. Надо сказать, что в мое время московские газетчики не баловали вниманием республики Северного Кавказа, а если точнее - с опаской старались обходить их стороной. И писали о них куда меньше, чем о Сибири, Украине или даже Средней Азии. Почему? Да потому, что там было невероятно трудно собрать объективный материал. Горцы жили и сейчас живут обособленно, скрытно от чужих глаз. А русские всегда там были чужаками.

И нигде вековые обычаи так не властвовали над людьми, нигде мусульманство не было столь сурово, как среди гор Кавказа. Куда там Туркмении или Узбекистану до этих мест! Ну да, калым, яшмак, бесправие женщин. Но только в Чечне до 70-х годов сохранялись специальные отделы при райисполкомах по борьбе с кровной местью. Название они, конечно, носили другое, что-то связанное с местными обычаями. Кровная месть не утихала там никогда. Когда-то "кровники" убивали своих недругов кинжалами, потом стали давить автомашинами. И редко, очень редко удавалось кого наказать. Закрывали глаза - как говорится, от греха подальше.

Первой победой "горбачевской перестройки", несомненно, была гласность. Газеты стали писать о том, о чем раньше, мягко говоря, писать и говорить было не принято. И народ хлынул в редакции. Открывались сейфы, двери, человеческие души.

Однажды ко мне, в "Литературную газету", явился председатель колхоза из Дагестана, немолодой аварец, похожий на Расула Гамзатова. Ему трудно было говорить по-русски, он цокал языком, хлопал ладонью по столу, чтобы помочь себе поведать корреспонденту свою историю. А она была такова. Решил председатель проложить дорогу в горах от своего аула к соседнему. Как всюду делали тогда в стране, нанял он бригаду шабашников. Сейчас это дело обычное, а тогда считалось большим нарушением закона, и за это по головке не гладили. Карали по всей строгости. Тем не менее шабашничество процветало. Худо-бедно незаконные бригады по всей стране построили животноводческие фермы, школы, больницы и прочее.

А тут пробить дорогу в горах - дело тягчайшее. У председателя, по его словам, были "кровники" - люди, которые должны были отомстить за убийство, совершенное много лет назад. Но, как говорится, не было случая. И вот он представился. Но месть была вполне современной поначалу. Враги попросту настучали на председателя, который пошел в обход закона. Тот, человек горячий, не выдержал и столкнул в пропасть главного противника, оставив его на всю жизнь калекой. Узел затягивался. Через полгода родственники пострадавшего подожгли сарай, в котором старуха-мать председателя сушила колхозный табак. Женщина сгорела.

- Нэ вэриш? - страшно вращая глазами, закричал аварец.

Кто-то из моих коллег открыл дверь и тут же в испуге закрыл ее.

- Вот, смотри...

Человек, похожий на Гамзатова, достал из своей объемистой сумки какой-то сверток и стал его разворачивать. На моем письменном столе появились грязно-зеленые тряпки, очевидно, остатки одежды погибшей матери. Но вот что-то глухо стукнуло об стол. Господи, да это же не что иное, как обгоревшие человеческие кости. Стыжусь свое слабости, но я закричала и выскочила в коридор. Аварец понесся вдогонку со своим жутким свертком.

- Ты не вэрил? Теперь вэриш, женщина? Приезжай, разберис. Если я виновен, пусть и меня накажут...

Пришла домой, рассказала мужу. Тот так и вскинулся:

- Не пущу, даже не заикайся. Тебе, что, мало Чечни?

Да, был в моей жизни трудный чеченский случай. Было это в 1969 году. Я работала резъездным корреспондентом "Комсомолки", без устали колесила по стране, месила грязь по проселкам России, скиталась по казахстанским степям, забиралась в сибирские таежные поселки. Как праздник, выпадали иногда поездки в Латвию, Эстонию, Литву.

Однажды в редакцию пришло письмо из Чечни. Три молодых врача из Урус-Мартана написали о лихоимстве главного бухгалтера сельской больницы, впутавшего в свои дела и главного врача. Редакция отправила письмо по инстанциям, как это водилось в те годы, для проверки и принятия мер. Чаще всего "инстанции" эти письма заматывали или строчили отписки.

А тут, представьте себе, через какое-то время пришел ответ: факты подтвердились, на виновных заведено уголовное дело.

Зам. главного редактора Гриша Оганов говорит мне:

- Слушай, редкий случай, когда мы можем громко выступить по республике, которая за семью печатями. Все подтвердилось, ничего не надо копать и выискивать, возьми только моральную сторону дела, защити молодых ребят. Интересно ведь, что они из себя представляют. Поезжай.

Ну, я и поехала. Стояла поздняя осень. Шли унылые дожди. И за их туманной сеткой не увидела я самих кавказских гор. Не пришлось мне увидеть и знаменитые чеченские сторожевые башни. Урус-Мартан располагается в равнинной части Чечни, неподалеку от Грозного. А скоро мне уже стало не до красот.

История оказалась совсем не простой. Ничего простого там быть и не могло. Не знали мы вовсе горских законов, которые прекрасно приспособились к советским порядкам. Тут был свой, неведомый нам уклад жизни.

А парни, написавшие в "Комсомолку" письмо, оказались прекрасными людьми. Это было трое смельчаков, отважившихся бороться за справедливость. Таких не жаловали в любом регионе страны, а уж на Кавказе тем паче. Усам, Ваха и Султан. Главным в этой тройке был Усам, самый неприметный на вид, самый интеллигентный и самый стойкий.

Он рос в ссылке, в северо-казахстанском степном поселке. Пока ехали в холодных теплушках, отец его простудился, заболел воспалением легких и умер. Его тело вынесли на какой-то станции в Оренбургской области. Отцовская могила так и осталась для них неизвестной. Мать стала вдовой в восемнадцать лет, с маленьким ребенком, сыном Усамом, на руках. Так и суждено ей было всегда быть вдовой, а ему - единственным продолжателем рода Бакаевых.

Мать работала в совхозе дояркой, оставляла его одного, без присмотра. Перед глазами ребенка всегда была степь без конца и края. Она так вошла в его душу, что, став взрослым, он дважды ездил на место их ссылки, где они прозябали в нищете. Ездил, чтобы вдохнуть в себя горький запах детства, который остается с нами навсегда.

Родина встретила их неласково. В отцовском доме, построенном когда-то его руками, жила русская семья, какие-то бедолаги из Орловской области. Сначала ютились вместе, потом русские уехали. А им надо было заново обживаться в родных местах, пускать корни в суровую землю вайнахов.

Он окончил Ростовский мединститут, стал главным врачом эпидемстанции. И оказалось, что мать вырастила его честным человеком, который не мог терпеть несправедливости, корысти. Он хотел служить верой и правдой своему народу. Но это оказалось совсем непростым делом. Скоро выяснилось, что за спиной Усама не было сильного рода, тейпа. А без этого горцу жить ой как тяжко.

Издревле существование чеченского народа складывалось в смертельной борьбе за горсть драгоценной земли на выступе скалы, за отару овец. Бесконечные войны, схватки, набеги сотрясали эту землю. Распри между племенами, между тейпами, нападения извне. Говорят, по одному свистку хозяина, когда было надо быстро сняться с места, сбивались в кучу овцы, а куры сами слетались в арбу. Чтобы защититься от врага, селились кучно - с братьями родными, двоюродными и троюродными, с зятьями и племянниками. Это и был тейп. Иногда они составляли целые аулы - семьи у горцев крупные.

В жестоких схватках и войнах сложился сильный и жестокий характер горца. Члены тейпа всегда готовы постоять друг за друга, омыть оскорбление кровью. Думается, что по отношению к России Чечня - это один большой тейп. Пока "старший брат" сжимал ее в своих стальных объятиях, Чечня терпела. Тут понимают и уважают силу. До поры до времени подчиняются ей. Но вот сталь изрядно проржавела, объятия ослабли, и - началось.

Генетическая память народа - сильная вещь. Для государства Российского жезненно важным было иметь в своем владении эти неприступные горы. Сколько десятилетий шли упорные сражения за эти суровые земли, сколько людей полегло - и русских, и кавказцев - в тех нескончаемых битвах. Покорение Кавказа длилось так долго, что стало почти привычным для нескольких поколений русских людей. Создалась целая русская литература о Кавказе, о кавказских войнах. И какая литература.

Почти вся проза Лермонтова так или иначе связана с Кавказом. А стихи - ведь они вошли в наши души с детства, и мы не задумывались тогда, как отзывались войны на судьбах тех, кого покоряли столь долго и упорно. Только в зрелые годы, читая лермонтовские строки, видишь и любовь его к Кавказу, и к его стойким людям.

Как я любил, Кавказ мой величавый,
твоих сынов воинственные нравы,
твоих небес прозрачную лазурь
и чудный вой мгновенных, громких бурь...

А ведь сам автор знаменитого "Бородина" был офицером русской армии, и родину любил, и дела ее славил. Но сердце поэта вмещало и сочувствие к "сынам Кавказа".

Куда черкес направил путь?
Где отдохнет младая грудь
и усмирится дум волненья?
Черкес не хочет отдохнуть -
ужели отдыхает мщенье?
Аул, где детство он провел,
мечети, кровы мирных сел -
все уничтожил русский воин...

Видеть и понимать обе противоборствующие стороны - удел людей неординарных. Лев Толстой, посвятивший кавказской кампании немало произведений, воспел смелость русского солдата, его умение терпеливо выносить тяжкие будни войны, отдал дань и отваге джигитов - вспомним его "Хаджи-Мурата". Не мешает также вспомнить печальную историю Жилина и Костылина из "Кавказского пленника".

Сколько лет минуло с тех пор, а не поросло травой забвения. Горячие угли тлели до времени, чтобы вот сейчас разгореться с новой силой. Ведь как только появился на горизонте Дудаев, многие поняли: Кавказ пробуждается, как вулкан после затишья.

В Грозном стоял памятник покорителю Кавказа, генералу Ермолову, тому самому, который когда-то сказал, что он не будет спокоен, пока жив хоть один чеченский ребенок. Тому самому Ермолову, с которым дружил Пушкин. Чеченцы не простили ему жестоких слов и жестоких дел. Несколько попыток стащить памятник с пъедестала были еще в советские времена. Сейчас его, конечно, давно нет в помине.

Заканчивал кампанию царский наместник на Кавказе генерал Скобелев. Так вот денщиком, а потом вестовым у него был мой прадед по материнской линии, крепостной крестьянин Оренбургской губернии. За верную и долгую службу (а всего-то прадед оттрубил в армии царя-батюшки более 20 лет) генерал Скобелев пожаловал ему, можно сказать, собственный псевдоним - Наместников. Был он Руднев, а стал в одночасье Наместников. И дети, и внуки носили уже новую, "генеральскую" фамилию. Пришел домой бедолага без ноги, весь израненный, зато грудь в крестах. Жена без него успела состариться, а дети - вырасти. Садился прадед на завалинку и рассказывал, как воевал на Кавказе, как бил "черкеса". До меня его рассказы уже не дошли.

А вот помню жутковатую частушку, сохранившуюся в людской памяти с тех далеких времен:

Гонят нас, гонят нас на проклятый на Кавказ,
через горы, через лес, как баранов на зарез.

И нынче российские мальчики снова могут выкрикнуть эти страшные слова. В горах Кавказа гремят бои.

Но вернемся к той старой истории, которая привела меня когда-то в Чечню. Мой "герой" Усам Бакаев (он и в самом деле был настоящим героем) не побоялся бросить вызов сильному тейпу, к которому принадлежал сам министр здравоохранения республики. Его письма в Минздрав РСФСР, в "Комсомолку" - акт отчаяния. Старый опытный ревизор Вениамин Семенович Зак долго разбирался в урус-мартановских делах, выявил действительно крупные по тем временам хищения. Началось следствие. Началось, но так и не закончилось.

Ну, думала я, уж после выступления газеты все встанет на свои места. Ох, какие же мы были легковерные!

В последний день командировки я пошла в обком партии, на сей раз нарушив обычай представляться в этом доме сразу по приезде. Боялась, что перекроют высокие начальники пути для сбора материала. Принял меня секретарь обкома по идеологии, высокий красивый человек лет сорока, внимательно выслушал мой рассказ, потом, помолчав минуту, сказал:

- Вы абсолютно правы. Я знаком с этим делом. Все так и есть.

Я облегченно вздохнула. Ну, раз обком на моей стороне, толк будет.

- Но я вам не советую впутываться в это дело, - продолжал секретарь.

- Почему же? Раз вы сами согласны?

Секретарь усмехнулся:

- Да вы просто не знаете порядки нашей республики. Сегодня доказано одно, завтра другое. Следователи тоже люди, у них тоже свои связи. В любой момент может исчезнуть вся документация... У вас, конечно, семья, дети. Я хочу дать вам добрый совет: бросьте это дело. Вот вы видите перед собой человека в европейском костюме и думаете, что я такой, как и вы... А мы, чеченцы, другие, совсем другие. К нам с общими мерками подходить нельзя. Вам никогда не понять характер горца. Пока не поздно, отступитесь, возвращайтесь с миром.

Этот приватный разговор меня прямо ошарашил. Но я, разумеется, написала статью, которая прогремела в Чечне, как взрыв бомбы. Что началось! Посыпались бумаги из разных инстанций. Меня обвиняли в злостной клевете на честных людей. Бедному Вениамину Семеновичу (а ему было 60 с большим гаком) пришили совершенно дикое дело - якобы он пытался изнасиловать 15-летнюю горянку. Я получала анонимные письма с угрозами. Обещали убить меня, мужа, дочь-студентку.

И не просто грозились. Около года периодически около нашего комбината "Правда" появлялись личности "кавказской национальности", как теперь говорят на Руси. Я уже знала - это по мою душу. Домой меня отвозили на редакционной машине. Позже я узнала, что когда Усам узнавал об очередном вояже противников в Москву, он посылал тотчас вдогонку своих людей. Дабы тех обезвредить. Словом, я получила веселую жизнь.

Потом редакция посылала в Чечню спецкора Геннадия Бочарова, чтобы еще раз высказать свою твердую позицию. Была опубликована его статья "Все тот же Урус-Мартан". Постепенно все как-то затихло. Но Усаму в родных краях жизни не было. Могущественный тейп всерьез за него взялся. Был пущен в ход всесильный механизм кровной мести. Дважды его пытались задавить машиной, когда он шел вечером улицей своего аула.

Жена Усама родила третьего ребенка, девочку, которую нарекли старомодным русским именем Капитолина. В благодарность, стало быть, за добрые намерения, если уж не за помощь.

В конце концов бедолага Усам вынужден был все-таки покинуть родные пределы и поселиться в холодной Воркуте, где ему предложили приличную работу. Я долго получала от него открытки по праздникам. Боюсь, в Чечню он так и не вернулся. Ведь законы мести не имеют сроков. Вряд ли он захотел обрекать детей на вечную опасность. Человек, чье раннее детство прошло в казахстанской ссылке, добровольно обрек себя на новую, северную, ссылку. Так жестоко обошлась родина с одним из лучших - я в этом уверена - своих сыновей.

"Мы другие люди", - сказал мне чеченский секретарь. Люди, живущие по своим законам, которые никто в бывшем СССР толком не знал, не изучал. Грузин и татар, чувашей и армян, чеченцев и молдаван - всех стригли под одну гребенку. Все, мол, переварятся в одном котле, и образуется, в конце концов, единый и монолитный советский народ. Но как только представилась возможность, каждый побежал в свой угол.

Процесс образования "единого" народа всячески подталкивался. Что там скрывать, шла усиленная русификация во всех республиках, только в одних - быстрее, в других - медленнее. Национальные обычаи, характер разных народов, устои жизни всерьез не изучались, и с ними старались не считаться. Как-то ковырялись в этом этнографы, самые что ни на есть незаметные ученые в стране. Кто там читал их диссертации, и кто к их мнению прислушивался?

И однажды случилось непредвиденное. Ученый-этнограф Галина Старовойтова, казалось, как и другие ее коллеги, обреченная на тихое безвестное существование, однажды вдруг стала политиком, о котором узнала страна. Да каким! Сильным, мужественным. Предметом ее изучения был Нагорный Карабах. И когда из-за него началась война между Арменией и Азербайджаном, мы и узнали эту незаурядную женщину.

Помню первую встречу с ней в редакции "Литературной газеты". Она потрясла нас широтой знания своего предмета, глубиной понимания национальных проблем. Она стала депутатом последнего, поистине исторического Верховного Совета СССР, впоследствии советником президента России Ельцина по национальным вопросам. Только он ничего путного не извлек из советов умной женщины. В конце концов не дрогнувшая рука убийцы пустила в нее пулю. Говорят, хорошие люди долго не живут.

И вот снова в горах Кавказа полыхает война, снова гибнут люди. То, что поначалу казалось "местным конфликтом", разгорелось настойщей войной. Вначале шла она на территории Дагестана, теперь перекинулась в Чечню. Да еще взрывы в Москве, других российских городах. Чеченский кровавый след тянется по всей стране великой. Что, снова - не ждали? А ведь они сами предупреждали о террористических актах. Кавказ горит уже несколько лет. Разве тут могут забыть старые войны, сожженные аулы, жестокие слова Ермолова, сталинскую ссылку? Нигде так долго не живет генетическая память, как среди гор Кавказа.

И как не называй тех, кто упорно сражается сейчас с российскими войсками, - бандформированиями, ваххабитами, боевиками, - как ни крути, а это все те же непокорные чеченцы, которые сейчас осуществляют большую кровную месть за старые обиды. Да, они и в самом деле "другие", они знают две краски - белую и черную, у них нет пастельных полутонов. Или ты друг, и тебя встретят, как почетного гостя, или ты враг - и получай свою пулю.

Не могу снова не обратиться к Лермонтову - кто смог сказать об этом лучше?

И дики тех ущелий племена,
им бог - свобода, их закон - война,
они растут среди разбоев тайных,
жестоких дел и дел необычайных,
Там в колыбели песни матерей
пугают русским именем детей;
там поразить врага не преступленье;
верна там дружба, но вернее мщенье;
там за добро - добро, и кровь за кровь,
и ненависть безмерна, как любовь.

Я не знаю, по какую сторону фронта находится мой знакомый Усам Бакаев, вернулся ли он в родной Урус-Мартан, ныне столицу ваххабитов, как сложилась судьба его дочери, моей чеченской тезки. Может, они так и остались на Севере, а может, стали беженцами и бредут по дорогам войны. Люди - жертвы неумолимых исторических обстоятельств, а чаще - бездарных политиков.

Есть такие точки на географической карте, к которым нельзя прикасаться безнаказанно. Бумеранг, брошенный когда-то русскими царями в неприступные горы Кавказа, все время возвращается обратно. Беспощадный кавказский бумеранг. И какие бы удачные прочистки и зачистки там не производились, какие бы победы не возвещались, навсегда огонь там уже не потушить. Угли будут тлеть, пока снова не разгорятся. Поистине там - "ненависть безмерна, как любовь".

Разве что найдется в России, наконец, мудрый политик. Но на это надежды пока нет.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница