Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #23(230), 9 ноября 1999

Мендель МОГИЛЕВСКИЙ (Питтсбург)

КАНТОНИСТЫ

(Воспоминания моего деда)

Мой дед Шмуэль Хаим жил в белорусском местечке Лиозно близ Любавичей. С раннего утра он сидел в синагоге за фолиантами религиозных книг, а вечерние часы проводил в Бет Мидраше, где втолковывал ученикам премудрости Талмуда. По субботам он оставался дома и рассказывал своим домочадцам истории, свидетелем которых был он сам, его брат, живший в Шклове, и их отец. Вот что он рассказывал о кантонистах.

В 1827 году царь Николай I издал указ о воинской повинности евреев (до этого указа евреи откупались деньгами). Срок службы в армии был установлен 25 лет. В дополнение к этому указу еврейские общины были обязаны отдавать ежегодно определенное число детей, достигших 12 лет, для зачисления в кантонистские "батальоны", где их готовили к службе в регулярной армии. Вся тяжесть этого указа легла на плечи евреев-бедняков. Богачи отделывались взятками. Уже первые наборы посеяли среди евреев страх и отчаяние. Дети погибали как в кантонистских подразделениях, так и по пути к месту их дислокации в Сибири и других отдаленных местах. В еврейских домах стояли плач и слезы. Стало известно, что кантонистов заставляют отступать от веры отцов и принимать крещение, а отказавшихся подвергают истязаниям и пыткам. Среди евреев поднялась паника. Детей стали прятать. Чтобы избежать наказания, руководители еврейских общин, отвечавшие головой за недобор кантонистов, стали нанимать людей, которым поручалось отыскивать детей. Этих людей называли "хаперами", а обнаруженных детей- "пойманниками". С охотой на призывников связано множество трагических историй. Вот несколько из них.

Пытаясь спасти своих двух сыновей от призыва, Левин, шорник из Шклова, распространил слух, что они, укрывшись у знакомого крестьянина, задохлись на сеновале. Чтобы придать правдоподобие выдумке, он сколотил два детских гроба и положил туда завернутые в саваны пучки соломы. Под горестные возгласы сострадающих соседей гробы понесли на кладбище. Там Левин забросил доски гробов и солому в березовую рощу, снял надгробия со старых могил и вместо них водрузил дощечки с именами своих детей. Глава общины Залман заподозрил обман и потребовал от Левина назвать имя крестьянина, в доме которого якобы погибли его дети. Левин пропустил распоряжение Залмана мимо ушей. Тогда по распоряжению Залмана хаперы установили наблюдение за домом Левина. В конце концов им удалось выследить детей. Пойманников схватили и отвезли в полицию. В одну из ближайших суббот, когда в синагоге воцарилась тишина и кантор был готов начать службу, жена Левина Бейля выкрикнула:

- Молю Бога наслать на Залмана десять казней египетских.

Поднялся шум. Беднота поддержала Бейлю. Залмана обвинили в том, что он выгораживает богачей и всю тяжесть рекрутчины перекладывает на малоимущих. Габай призвал паству подумать о сложном положении Залмана, поскольку он держит перед властями отчет за поставку кантонистов.

Ободренный поддержкой габая, Залман во время следующего призыва поручил хаперам устроить облаву на дом плакальщицы Ханы. Хана занималсь тем, что обмывала и обряжала покойников в тахрихим и оплакивала их. Говорили, что она продает белье покойников. К ней относились, как к отверженной, и обходили стороной. Поэтому на нее пало подозрение, что в ее доме устроено убежище для кандидатов в кантонисты. Облава оказалась успешной. Хаперы обнаружили в доме Ханы детей медника Нахмана, сапожников Вульфа и Ицхака и кузнеца Мойши. В субботу, после этой облавы, когда по окончании службы Залман вышел из синагоги, на него набросился Нахман и ударил ножом в грудь. Залман выхватил у медника нож и вонзил ему в живот. Нахман упал, но у него хватило сил выдернуть нож из раны и полоснуть им по своему горлу. В толпе прихожан, ставших свидетелями этой кровавой сцены, возникла драка. Народ долго не мог успокоиться, несмотря на вмешательство пристава и урядника, а потом и раввина.

Позднее возник вопрос, можно ли хоронить Нахмана на еврейском кладбище, ибо он самоубийца. Раввин нашел выход. Он сказал, что Нахман умер не от того, что перерезал себе горло, а от раны, нанесенной Залманом, так что его нельзя считать самоубийцей. На похороны Нахмана пришли цыгане, стоявшие табором неподалеку. Их предводитель подошел к раввину и попросил разрешения спеть в память умершего.

- Медник был святой человек, - объяснил он, - у нас не было денег, и он лудил нашу утварь бесплатно.

Раввин разрешил. Песни, исполненные цыганами, потрясли присутствующих, а раввин пожал руку цыганскому предводителю, сказав ему, что у евреев таких похорон никогда не бывало.

В соседнем со Шкловым местечке Копыси в многодетной семье Бени Вайнштейна произошла другая история. Сам Беня занимался столярным делом. В молодости судьба занесла его в Смоленск. В это время там развернулось строительство военных казарм, и Беня устроился подсобником к отделочникам. Беня проработал в Смоленске три года и в совершенстве овладел столярным ремеслом. Он решил использовать свои навыки в столярном деле, чтобы укрыть детей от хаперов, и построил в одной из комнат дома двойную стену. Дверь в междустенное пространство он искусно замаскировал. Хаперы сбились с ног, разыскивая Бениных детей - они прятались в стену при их приближении. Как-то к Бене пришла мадам Беркович, у которой он ремонтировал мебель. Она услышала разговоры детей. Через несколько дней хаперы ворвались в дом к Бене и, переворошив все, нашли тайник. Одного из детей хаперы увели, другой успел убежать. Через некоторое время пристав сообщил Бене, что отпускает его сына, так как, мол, разнарядка по призывникам-кантонистам выполнена. Беня был вне себя от счастья и отправился забирать сына. Однако по его прибытии оказалось, что, не дождавшись Бени, пристав переменил свое решение и вместо сына Бени отпустил сына Берковичей. Через два дня сгорел дом Берковичей. Подозрение пало на Беню, но доказать ничего не смогли. Тем временем Беня перестал ходить в синагогу. Шамес принес ему от раввина предписание посещать службу. В субботу Беня появился в синагоге перед окончанием службы.

- Почему вы пришли так поздно и без талита? - выговорил ему раввин.

- Бога нет. Это вранье, - крикнул ему в ответ Беня. - Бог не позволил бы мучать детей и гнать их в Сибирь.

Он хлопнул дверью и вышел. Прихожане всполошились. Часть из них требовала наложить на Беню хейрим (отлучить его от синагоги), но большинство воспротивилось.

Лишь немногие кантонисты доживали до дня свободы. Большинство погибало от болезней, непосильных упражнений и тоски по дому. Необычно сложилась судьба кантониста Боруха, сына Финкельштейнов из Шклова. Дважды Финкельштейнам удавалось спрятать сына от набора, отправив его к их знакомому крестьянину в белорусскую деревню. Тот поселял Боруха на сеновале или в хлеве. Однажды приятель Финкельштейнов отказался дальше им помогать, опасаясь доноса соседей. До Финкельштейнов дошли слухи, что председатель еврейской общины города Себежа спасает еврейских детей, переправляя их в Копенгаген к принцу Кирину, потомку сефардского еврея Гонзалеса. Отец Боруха поехал с сыном в Себеж. По дороге их остановили хаперы и забрали Боруха. Солдаты, конвоировавшие новобранцев-кантонистов, среди которых был Борух, разворовали и пропили транспортные деньги, так что большую часть дороги до места назначения кантонисты прошли пешком. В Сибирский кантонистский батальон Борух пришел с ободранными ногами, весь покрытый вшами. Потом он рассказывал:

- Первое время я почти ежедневно плакал, но потом взял себя в руки и принял решение не сдаваться и выдержать 31 год службы. После тяжелых строевых учений я не валился на койку в отупелой бесчувственности, не предавался отчаянию, как многие, а читал книги и еще вспомнал молитвы, которым меня учили в хедере. Мы часто вместе с моими товарищами-кантонистами тайком молились. Наступил день, когда мне привалило везенье. В казарму зашел ротмистр Соколов и предложил мне стать его денщиком. Я с радостью согласился. Так началась моя новая служба. Через год ротмистр получил перевод в Петербург и добился, чтобы меня отпустили с ним.

Соколов принял в своем денщике большое участие и стал приобщать его к русской литеруре и истории, учить шахматам. Спустя несколько лет вышел указ Александра II об отмене кантонистской повинности (1855 г.), и Борух вскоре демобилизовался. К тому времени он подружился с петербургским купцом Райхманом, которому понравился энергичный и толковый молодой человек. Райхман пригласил его к себе в дом и познакомил со своей дочерью Ривой. Между Борухом и Ривой возникло взаимное чувство. Вскоре была сыграна свадьба, и Борух с женой переехал в Шклов, где были родные могилы. Там Борух занялся кузнечным делом.

Борух находился на разломе между двумя мирами. Живя в Петербурге и общаясь с Соколовым и его друзьми, он познакомился с русской и европейской культурами, оставив далеко позади своих местечковых соплеменников. В Шклове была прослойка интеллигенции из врачей, учителей и адвокатов, порвавших со средой кагала, отгороженного от мира религиозными запретами и обрядами. Борух подружился с этими людьми и стал походить на них по образу жизни и устройству своего дома, в котором были полки с книгами и даже популярная техническая новинка - граммофон. Вокруг дома были разбиты клумбы. Люди из общины смотрели на это без одобрения: они считали, что Борух отступается от своей религии и своего народа. Нашелся и еще повод осудить Боруха: он, чтобы содержать семью, занялся постыдным в глазах евреев промыслом - торговлей лошадьми. По обывательскому мнению с лошадьми имел дело только вороватый народ - цыгане. Поэтому к Боруху прилепили кличку "вор", вначале бездумно, почти что в шутку, а потом, забыв о ее происхождении, всерьез. Спустя некоторое время произошло событие, потрясшее общину. В не открывавшемся много лет шкафу в синагоге хранились два свитка Торы с украшавшими их серебряными навершиями (в виде корон). Эти свитки были предназначены для празднования особо торжественных событий. В обычные субботы в обиходе были другие свитки Торы, не представлявшие ничего примечательного. Однажды, проверяя сохранность синагогального инвентаря, служка синагоги нашел шкаф с драгоценными Торами открытым. Серебро на свитках исчезло. Молва приписала кражу Боруху, хотя ни у кого не было ни малейшего доказательства его вины. Этот слух повлиял и на судьбу подросшей к тому времени дочери Боруха, которую отказался сватать прославленный в губернии сват Гликман. Он откровенно сказал Боруху, что пятно на его репутации, хотя бы и клеветническое, превращает сватовство в безнадежное дело. Вскоре после этого разговора со сватом Боруха нашли повесившимся в конюшне. Он оставил завещание, в котором передавал общине 11 лошадей с условием их продажи и покупки на вырученные деньги исчезнувших украшений. Как самоубийцу Боруха похоронили за пределами кладбища, у ее ограды.

Спустя два года шкловскую синагогу посетил хасидский магид с большой группой сопровождавших его учеников. По его просьбе ему дали для изучения старинный экземпляр Гемары, хранившейся в синагоге. Когда магид открыл Гемару, из нее выпала расписка, находившаяся между страницами с незапамятных времен. Она удостоверяла получение серебряных наверший делегатами, направляемыми еврейскими общинами всей губернии в Гродно на встречу с царскими чиновниками для обсуждения статуса губернских евреев. Евреи собирали средства для оплаты поездки делегатов в Гродно и их проживания там. За отсутствием денег шкловские евреи внесли свою долю украшениями с свитков Торы. С Боруха были сняты все обвинения, а его останки перенесены в центральную часть кладбища (раввин объявил, что слух о самоубийстве Боруха ложный и что он скончался от сердечного приступа). На могильном камне высекли надпись: "Здесь похоронен благочестивый Борух Финкельштейн". Присутствующие на перезахоронении члены общины поклялись искупить свою несправедливость добрыми делами.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница