Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №22(229), 26 октября 1999

Юрий КОЛКЕР (Лондон)

АРХАИСТ, ОКАЗАВШИЙСЯ НОВАТОРОМ

В.В. Вейдле

Исполнилось 20 лет со дня смерти Владимира Васильевича Вейдле. Кажется, немногие вспомнили и помянули его. Неоцененный при жизни, он не знаменит и после смерти. А между тем он - гордость России и слава Европы. Так, по крайней мере, дело видится мне, человеку пристрастному. Как личное горе воспринимаю я тот факт, что не видел Вейдле и не говорил с ним...

Он родился в один год с Есениным, Багрицким и Михаилом Бахтиным, эмигрировал в 1924 году, большую часть жизни прожил в Париже - и дожил до 84 лет. Останься он в России, жизнь его, в этом не приходится сомневаться, оборвалась бы раньше, и он сделал бы меньше. Живи он в нормальное время, в нормальной стране, сделал бы, вероятно, гораздо больше.

Вейдле посвятил свою жизнь размышлениям о литературе и искусстве, но язык не поворачивается назвать его искусствоведом или литературоведом. Да, он был знатоком (и каким!), но в еще большей мере он был мыслителем. В точности, как Бахтин, чью идею диалога текстов подхватили представители таких далеких областей знания, как теория международных отношений, Вейдле сформулировал мысли общего характера, важные в контексте всей человеческой культуры. В середине века сложилась кибернетическая дисциплина, именуемая системным анализом. В самом упрощенном виде ее отправной тезис гласит, что сложное целое не сводимо к сумме частей и способно обходиться без некоторых своих частей, оставаясь собою. Лучший тому пример - живой организм. Человек, потерявший конечность, не перестает быть человеком - и не становится другим человеком. Вейдле развил системный подход применительно к произведениям искусства, причем сделал это независимо от кибернетиков и едва ли не раньше их. Разумеется, и в позапрошлом веке люди говорили, что, скажем, Сикстинская мадонна - "живет", но это была метафора. Вейдле установил наличие реального структурного сходства между произведением искусства и живым организмом. Метафора оказалась научным фактом и философской доктриной.

Но рядом с Вейдле-мыслителем не потеряется и Вейдле-ценитель. В сущности, именно здесь, на зыбкой, по временам попросту уходящей из-под ног почве серьезной критики, Вейдле не знал себе равных... Написал я это и вижу: не одобрил бы он моих слов, не похвалил бы их наступательного тона. Сам он был сдержан до чрезвычайности. Но в одном Вейдле согласился бы со мною - да и все согласятся: он умел, произнося оценку, забыть и себя, и - там, где это необходимо, - человеческое лицо автора, о котором писал, а сосредоточиться только на самом произведении. Вот его собственные слова: "Критик - тот же аптекарь, без весов ему не обойтись. Нет в его ремесле выверенных раз и навсегда, абсолютно точных весов; пусть проверит свои, а проверив - пусть верит им, пусть мерит одной мерой всегда, а не сегодня одной, завтра другой, как это делают, увы, столь многие..."

Забытое искусство!

Вооружась аптекарскими весами, решаюсь произнести: никто в уходящем веке не чувствовал поэзию лучше Владимира Вейдле. И не только на родном языке. Абсолютный поэтический слух и кровная связь с европейской культурой дали в этом человеке небывалый сплав: он не одну только русскую поэзию знал и понимал, как сейчас разучились, он и всю европейскую знал и понимал точно так же, то есть лучше и глубже большинства современных ему немецких, французских, итальянских и английских литераторов. В этом своем качестве Вейдле вообще не знает себе равных во всей русской и в европейской культуре. А ведь я еще не упомянул о том, что Вейдле, по свидетельству специалистов, был крупнейшим в этом веке ценителем пластических искусств...

Вейдле и сам писал стихи, и стихи хорошие. Будь он всего лишь чуть-чуть другим (не столь совестливым и ответственным, более напористым), он с легкостью мог бы оказаться сейчас в одном ряду с известными поэтами серебряного века, - пожалуй, даже с теми, кого по инерции мысли всё еще ставят в первый ряд: с Гумилевым, например, чье культурное значение велико, а литературное дарование скромно. Но Вейдле стеснялся своего дара, видел его в контексте не сиюминутной русской, а 2000-летней европейской культуры, - и воли этому дару не дал. Дар аналитический и синтетический мешались в нем - и, если говорить о внешнем успехе, мешали один другому. Вейдле-исследователь обладал лиризмом и слогом, которые сделали бы честь поэту; Вейдле-писатель - систематичностью, глубиной и полнотой мысли, доступной не всякому подлинному ученому.

Он умер 5 августа 1979 года, за 10 лет до разрушения Берлинской стены. С тех пор многое переменилось. Напрасно было бы отрицать, что все мы видим сегодня себя и недавнее прошлое новыми глазами. Не мешало бы переосмыслить и то, что оставил нам Вейдле. Его самая знаменитая книга "Умирание искусства" (1935) издана на всех европейских языках и давно стоит в одном ряду с работами Отеги-и-Гасета и Зейдльмайра. Но для тех, кто любит поэзию, вровень с этой книгой Вейдле встанет, пожалуй, и тоненький сборник его статей под названием "О поэзии и поэтах". В нем, несмотря на непритязательное название и частое обращение к конкретным именам, сказано чрезвычайно много общего и нестареющего о природе стиха.

В своем самом первом выступлении в печати в 1922 году Вейдле произнес нечто чрезвычайно важное и по сей день злободневное: что формальный подход к литературе выплескивает из нее любовь и совесть, а потому и бесплоден, в конечном же счете - и порочен. Статья была направлена против Эйхенбаума и Тынянова, верных сыновей своего надменного времени. На дворе стояла эпоха больших теорий, историософии, идеологии, наконец, "единственно правильного учения". Человечество грезило научностью. Количественные методы вторгались в области знания, веками считавшиеся описательными, - в первую очередь, в биологию. Физика переживала свою эпоху романтизма, упивалась теорией относительности и квантовой механикой. Ничуть не удивительно, что эти настроения захватили и литературоведов, притом именно самых одаренных. Но эти мечтатели - обманулись. Это нужно, наконец, признать и произнести вслух: теории литературы, стройной и всеобъемлющей, как стандартная модель вселенной в физике, не просто нет: ее и быть не может. Никогда литературоведение не будет точной наукой. Сегодня мы не станем слушать "теоретического человека" (выражение Вейдле), рассуждающего о законах истории. Нет законов и в литературе.

Статья Тынянова, против которой возразил Вейдле в 1922 году, вводит понятие литературного героя, прежде не существовавшее, а сегодня самоочевидное, - живой пример тому, что формалисты в литературоведении сделали много важного. Что ж, не зря работали в свое время и средневековые схоласты; они стояли над колыбелью научной мысли. Но в том и в другом случае методы противоречили предпосылкам. Исследование литературы было и остается не наукой, а искусством (писательством), - там же, где дело идет об искусстве, важен не метод, а человек. За 5 лет до смерти Вейдле опять обращается к изысканиям самых блестящих наших формалистов - на этот раз Р.Якобсона, Лотмана, Тарановского - и убедительно показывает, сколь беспомощны эти признанные корифеи там, где пытаются быть только учеными.

Вейдле, уважавший традицию, был ретроградом и реакционером в глазах "строителей нового мира", - на деле же опередил свое время и предвосхитил крушение этого мира, так много сулившего и так мало давшего.


Содержание номера Архив Главная страница