Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #22(229), 28 октября 1999

Яков ЛИПКОВИЧ (Кливленд)

ГРУСТНЫЕ РАССКАЗЫ

"ТОЛЬКО НЕ ЭТО!"

Сейчас Рахиль Борисовна обыкновенная старуха. А еще недавно, лет двадцать назад, она преподавала марксизм-ленинизм в Институте пищевой промышленности и даже опубликовала две брошюры о роли самокритики в воспитании трудящихся масс. Супруг же ее, Израиль Моисеевич, был рядовым инженером и ничем, кроме своих железок, не интересовался. В настоящее время они оба эмигранты и, как все считали, спокойно доживают отпущенный им еврейским Б-гом срок. Но время от времени Израиль Моисеевич вспоминал молодость и тогда, чтобы не разбудить соседей, которые, как ему казалось, через тонкую стену слышали все, тихо, на цыпочках, подходил к спящей жене и осторожно откидывал край некогда их общего одеяла. Она сразу же открывала глаза и приказывала:

- Иди лучше пописай!

- Ты думаешь? - удивлялся он.

- А чего тут думать? Ты же не Клинтон... дай Б-г ему здоровья и долгих лет жизни!

- Что ж, - как всегда соглашался Израиль Моисеевич с женой и направлялся в туалет...

Но иногда она с ужасом восклицала:

- Только не это!

- Что, у тебя есть что-нибудь другое в запасе? - обычно отвечал он на вопрос вопросом.

- Нет, нет! - продолжала твердить она, совсем как Зоя Космодемьянская на допросе.

- Нет так нет! - как и в первом случае соглашался он.

Но вот однажды ему попалась на глаза бесплатная американская газета, где все в открытую, как и положено настоящим американцам, говорили о своих желаниях. Старики хотели доживать свои последние годы с молоденькими, а молоденькие - со старичками, но из тех, кто одной ногой твердо стоял на баксах, а другой не менее твердо - в гробу. Были еще варианты, от которых у бедного Израиля Моисеевича волосы на голове вставали дыбом. Впрочем, все-таки больше было деловых предложений...

И тут Израиль Моисеевич задумался: "А что если... чтобы только Рахиль не узнала..."

Подумав так, он осторожно оглянулся: не подслушала ли она его, как это уже было не раз, страшные мысли? Но Рахиль возилась на кухне, и шум воды, грохот посуды и прочие звуки, очевидно, помешали ей поймать мужа на месте преступления. Поняв, что Рахили сейчас не до него, он лихорадочно с английским словарем стал переводить опасные строчки...

"...искрящиеся голубые глаза, стройная изящная фигурка, грандиозная улыбка. Кого не пугают секс и либеральные мысли, прошу позвонить..."

"Ищу партнера для танцев. Не исключены и другие радости!"

"Чувственная брюнетка шестидесяти лет с нежным характером готова встретиться с мужчиной, окончившим Гарвард, имеющим ученую степень, но и не забывшим таблицу умножения..."

"Уважаю кино, театр, музеи, прогулки под луной, музыку, поездки в Париж, Лондон, Рим, Мадрид, ходить под надутыми парусами, хорошую компанию с обедами под открытым небом. Просим отозваться того, кто не потерял вкус к жизни. Остальное покажет время. Звоните..."

"Подай голос, дружок. Пока еще не твоя..."

"Без шуток. Открою душу тому, кто любит домашних животных и умеет обращаться с крокодилами. Раса и возраст не имеют значения..."

"Я молода, красива, умна на все свои семьдесят два года. И никогда не падаю духом! Никогда! Ну как?"

"Красивая девушка ищет спутника жизни. Чем старше, тем лучше. Желательно с чувством юмора..."

Израиль Моисеевич тяжело вздохнул и, перевернув газету, чтобы Рахиль Борисовна не догадалась, чем он занимался, побрел на кухню.

- Ну что у нас будет сегодня на обед? - поинтересовался он.

- Что будет, то будет! - последовал ответ.

- А конкретнее? - осмелев, допытывался он.

- А конкретнее - вынеси мусор! - ответила жена.

- Мусор так мусор! - согласился он и поплелся к мусоропроводу с тяжелым мусорным пакетом...

ОДИНОЧЕСТВО

Он часами молча сидел, уставившись в пол, в вестибюле нашего дома. Когда с ним здоровались, он нехотя поднимал голову и, тихо ответив, усталым и недолгим взглядом провожал поздоровавшегося. Иногда он выходил во двор и там на единственной с облупленной краской скамейке так же сидел часами, опустив голову. Видели его и сидящим в той же позе на низком парапете у одного из расположенных рядом с нами офисов.

Говорили о нем разное. Одни о том, что год назад он потерял жену и до сих пор не может прийти в себя. Другие, что он и раньше был таким нелюдимым. Третьи, что все дело в детях, которые навещают его раз в год, не чаще.

Однажды я видел, как он поманил бродячую, в чем-то перепачканную кошку, и она подошла к нему, недоверчиво поглядывая на него снизу вверх. Он потянулся к ней и погладил. И она лизнула ему руку и пошла, не оглядываясь, по своим делам. И тогда он сказал, искоса взглянув на меня:

- Скверно кошкам без людей.

- И не только кошкам! - подхватил я. - Разве не так?!

Он не ответил. Все мои попытки разговорить его так ни к чему и не привели. Вскоре он встал и, не глядя на меня, пошел к нашему общему дому...

Отличался он от всех от нас еще тем, что ему никто не писал письма. Когда приходила почта, все дружно бросались к своим почтовым ячейкам. А он... он даже не поднимал головы. И только когда все, довольные, что им есть и письма, и газеты, расходились, он подходил к своей почтовой ячейке и безнадежно заглядывал внутрь. Однажды, правда, там оказалось письмо. Но оно было не ему: просто почтальон перепутал ящички.

Впрочем, к тому, что он не такой, как все, в нашем доме привыкли. Но некоторых все-таки задело, когда он вдруг почему-то перестал отвечать на "Доброе утро!" и "Добрый день!". Нет, выражение лица у него по-прежнему было безучастным - никакой злобы, никакого раздражения. Так что оставалось только пожать плечами и уйти.

Но вот однажды в лифте все увидели приколотую к стенке записку: "Может, сыграем в шахматы?" И номер телефона... И мы подумали, что это, может быть, он: по слухам, он когда-то хорошо играл в шахматы. Но прочтя записку, все только пожимали плечами: больше делать нечего, как играть в шашки-шахматы... И висела эта записка целую неделю. А потом ее кто-то содрал, скоре всего, уборщица, строго следившая за тем, чтобы жильцы не пачкали стены всякой отсебятиной.

А он, как сидел, понурив голову и свесив с колен кисти рук, так и сидит по сей день, да, по сей день...

"...ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ..."

...Он выхватил откуда-то из-за пазухи пистолет и со словами: "Пук! Пук!" - нацелил мне его сперва в лоб, а потом в грудь. Я же никак не мог оторвать глаз от его не по-детски красивого и не по-детски порочного лица. Я понимал, понимал, что ни его миловидность, ни моя старость, не умеющая связать правильно двух слов по-английски, не помешали бы ни ему, ни его смешной, с болтающейся мотней свите прикончить меня и взять мой чуть ли не до дыр протертый кошелек с двумя долларами и адресами дочек на случай непредвиденных обстоятельств. И в то же время я был очень спокоен, словно знал наперед, что он не выстрелит. И не потому, что у него не хватит духу, духу бы хватило, а потому, что там, вдалеке, шла старая негритянка, которая бы, конечно, все увидела и, несмотря на жалость к будущим убийцам, не стала бы прикрывать их. К тому же она была в очках и наверняка бы запомнила основные приметы. А убивать еще и ее, это было бы слишком для этих черных пареньков, уже, кажется, научившихся четко делить человечество на своих и чужих.

Разумеется, все это, вопреки моей пространной записи, длилось мгновение. И я согласен с теми, кто заверяет меня, что я просто не успел испугаться. Хотя, будем откровенны, много ли надо времени, чтобы душа ушла в пятки?

Словом, выстрела не последовало. Но и двадцать долларов, которые они с пистолетом требовали от меня на кино, они тоже не получили бы. Это сейчас я сообразил, что моих двух долларов им бы даже на автобус не хватило, не то что на "Титаник", от которого в те дни посходила с ума вся Америка. Впрочем, в эту минуту я ни о чем таком не думал. Я никак не мог преодолеть какую-то странную заторможенность, вызванную непонятной, необъяснимой красотой парнишки.

- А может быть, пистолет был обыкновенной детской игрушкой? - спросили меня друзья.

- А как это проверить? По виду пистолет, как пистолет. Или, чтобы узнать это, надо было попросить этого дьяволенка выстрелить? - ответил я.

- А не проще было бы выбить оружие или отнять? - допытывались бывшие фронтовики.

- Так пальчик у него был на самом, на самом спусковом крючке? И их было пятеро. Да и я, увы, не Чак Норрис!...

- Н-да...

И знаете, что самое удивительное в этой истории, то, что я ее не выдумал. Это было со мной...


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница