Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #21(228), 12 октября 1999

Н.ПОЗДНЯКОВА (Москва)

ТРУДНЫЙ ПУТЬ

Перепечатано с разрешения журнала "Человек" РАН (#3,1998).

Исаак Моисеевич Фильштинский - один из крупнейших отечественных арабистов, автор основополагающих работ в области арабской филологии и истории культуры (двухтомная "История арабской литературы", охватывающая период с V по XVIII век, монографии "Арабская классическая литература", "Арабская литература в средние века. Словесное искусство арабов в древности и раннем средневековье", "Арабская литература в средние века. VIII-IX века", "Очерк арабо-мусульманской культуры" - в соавторстве с Б.Я.Шидфар, разделы по арабской литературе во 2-5-м томах "Истории всемирной литературы"), исследователь, сфера интересов которого не только литературные памятники, но и ислам, в особенности суфизм, один из самых авторитетных российских переводчиков арабской классики, человек уникальной культуры и эрудиции (работая в Библиотеке иностранной литературы, составлял аннтотации на книги со всех европейских языков, кроме финского и венгерского). Эти скупые - почти из энциклопедии - характеристики формируют в нашем сознании образ блестящего ученого, этакого столпа науки, а стало быть, непременными кажутся определения: академичен, замкнут, сух. Но при первой же встрече с Фильштинским убеждаешься, что эти определения не имеют к нему никакого отношения.

Ко всему прочему, а может быть, и прежде всего, Исаак Моисеевич - человек редчайшего обаяния. Его душевная щедрость, широта, открытость производят на знакомящихся с ним людей просто ошеломляющее впечатление. Я уверена, Фильштинского высоко ценят коллеги и студенты, но думаю, с не меньшей теплотой молодого Исаака Моисеевича принимали архангельские мужики из лагерного поселка...

Мне посчастливилось познакомиться с И.М.Фильштинским, когда я редактировала книгу его лагерной прозы "Мы шагаем под конвоем". Литературное творчество - еще одна сфера деятельности Исаака Моисеевича, и, как выяснилось, очень для него важная. Художественный уровень этой прозы высоко оценен в критике: "Первое отчетливое впечатление: рассказы из лагерной жизни - это работа не мемуариста, а художника..." ("Знамя", 1996, #1); "Его естественная и жизнерадостная любознательность способны конкурировать как с жесткой повествовательностью Варлама Шаламова, так и с изящными описаниями Олега Волкова..." ("Октябрь", 1995, #4). И, я думаю, если бы Исаак Моисеевич занялся еще каким-либо видом творчества, то он непременно преуспел бы и в нем...

К счастью, такие люди в России еще есть. И стыдно, что мы до сих пор не научились ценить самый факт их присутствия среди нас. Они по-прежнему "широко известны в узких кругах".

* * *

- Почему вы, один из крупнейших наших арабистов, автор уникальных монографий, назвали книгу воспоминаний о лагере "Мы шагаем под конвоем" главной своей книгой?

- Дело в том, что мои академические занятия и нынешний труд по истории арабов средних веков - это, так сказать, сфера профессиональной деятельности, работа же над книгой непосредственно связана с жизнью, а это, с моей точки зрения, важнее всякого академического труда.

Всю жизнь я интересовался людьми. В первую очередь людьми, а уже потом проблемами и концепциями. Это, на мой взгляд, гораздо интереснее. Жена иногда называет меня Пиквиком. Помните знаменитую сцену, когда Пиквик спрашивает: "А сколько эта лошадь может пройти в упряжке?" В результате его избивают с криком: "Informer, informer!" Вот и у меня такой же большой интерес к людям. Когда появляется новый человек, мне интересно, чем он дышит...

Мне очень повезло в лагере. Там я встретил нескольких в высшей степени достойных людей. В лагере со мной был Елеазар Моисеевич Мелетинский. Блестящий человек, концептуалист, умница. Судьба его была необычайно трагической. Добровольно пошел на фронт, попал в окружение, был осужден на десять лет, чуть не умер в тюрьме от голода и от Бог знает чего еще, был сактирован, попал в Ташкент, переехал в Петрозаводск, заведовал там кафедрой в университете, снова был арестован и отправлен в наш лагерь... Был там и Григорий Соломонович Померанц. Я встречал замечательных людей, просто замечательных. Помню одного простого финна, который как-то сказал на ломаном русском языке: "Если в моем присутствии совершается несправедливость, а я сижу сложа руки, то я соучастник!" И я никогда этого не забуду...

В современной исторической науке существует направление, представленное довольно большой группой ученых, которых интересуют не исторические схемы, а именно человек, субъект истории. Вот и я в своей книге хотел не столько написать о лагере или о лагерной системе вообще, сколько показать человека, попавшего в экстремальную ситуацию, в которой он в наибольшей степени выявляет и свои достоинства, и свои недостатки. Поэтому мне кажется, что моя книга имеет не только, так сказать, экзистенциальный, но и в какой-то мере научно-познавательный смысл. Когда я писал о лагере, я имел в виду все наше общество, в котором я как историк видел трагический абсудр. Но и конечно, не последнюю роль в моем желании рассказать об увиденном играл мой человеческий интерес и сочувствие к судьбам людей и их страданиям. Людей унижали, над ними издевались, разрушались семьи. Там было столько неподдельного человеческого горя. Это тоже ни с чем не сравнимый опыт.

- В большинстве своем ваши герои - не интеллигенты, а простые люди, часто откровенные маргиналы, уголовники. И, что поразительно, в каждом из них вы сумели разглядеть неповторимую человеческую личность, все они вам по-своему дороги...

- Но они же все такие интересные! Это муравейник человеческий. И в нем столько ярких личностей! А как же иначе? Встречались мне и такие отъявленные мерзавцы, что можно было только руками развести. Но, наверно, было бы скучно без плохих людей...

- Шаламов писал о том, что лагерь ожесточает, калечит душу... У вас эта мысль тоже есть. Но акцент в книге иной. Вы пишете: "О своем лагерном опыте я не жалею". С чем это связано?

- Прежде всего, в лагере я усвоил простую истину, что белые булки на деревьях не растут. Вот простой человек в тайге пилит лес. А легко ли ему пилить этот лес? Вот там-то я и увидел, как добывает человек хлеб насущный, научился дергать доски, пилить лес... Ведь интеллигенция всего этого не знает... Но, с другой стороны, меня всегда поражала страшная неэффективность лагерных лесоразработок. Я наглядно, так сказать, убедился в нелепости, бессмысленности производственного процесса. И в этом я увидел чудовищное несоответствие нормальному порядку вещей. Абсудр. Но ведь лагерная жизнь - сколок жизни вообще...

Мое лагерное бытие - это период, когда я сам оказался в экстремальной ситуации и должен был мобилизовать все свои возможности. Это было для меня серьезное испытание. И не потому, что я совершал какие-нибудь героические поступки. Просто выстоял, не принял "причастия буйвола", и это дало мне силы на всю последующую нелегкую жизнь.

И, пожалуй, самое главное: пребывание в лагере столкнуло меня с правдой жизни, о которой в нашей официальной литературе и прессе никогда не говорилось. А между тем на моих глазах исчезали десятки людей, во всех отношениях порядочных и достойных. Я очень остро переживал эту ситуацию и хотел понять, что происходит. Лагерь оказал большое влияние на мое формирование как личности, изменив всю прежнюю систему ценностей.

- А каким образом вы попали в лагерь?

- Тогда я работал в Военном институте иностранных языков на кафедре страноведения. Обстановка была совершенно кошмарная. Я не говорю уже о бдительном контроле за каждым из нас, невозможно было отступить ни на шаг от установленного начальством порядка. Вот пример, дающий представление о той обстановке, в которой я находился. Я должен был составить программу по истории средневековых арабов, что честно и сделал. Программа была отпечатана в пяти экземплярах. И вдруг пятый экземпляр исчез. Полтора месяца меня мучили бесконечными допросами. Я говорил: "Да помилуйте, ну кому это нужно, это же чисто гражданский курс?" Следовал многозначительный ответ: "А может, это кому-то нужно!" В конце концов злополучный экземпляр нашли, мне позвонила лаборантка и сказала, что его засунули в программу другого курса... Такая вот была обстановочка. Да и вообще, жизнь на воле в предарестное время была столь тяжела в моральном отношении, что я, как это ни парадоксально, испытал даже некоторое облегчение. Тем самым я оказался освобожденным от ответственности за то, что происходило на воле.

А почему все-таки попал в лагерь? К моменту ареста я был достаточно грамотным молодым человеком. В конце тридцатых шли открытые процессы, на которых судили ни в чем не повинных людей. Я видел, как арестовывают родителей моих соучеников по школе, наших соседей по коммунальной квартире. Еще в студенческие годы меня прорабатывали за то, что я сказал: "Непонятно, кого и за что сажают!"

А после войны вышло знаменитое постановление о Зощенко и Ахматовой, потом началась космополитическая кампания. Мне приходилось присутствовать на отвратительных проработках, видеть унижение людей. Меня лично это никак не коснулось, но арестовывали крупных ученых, которые не только ни в чем не были виноваты, но иногда даже, напротив, слишком усердно служили власти. Конечно, я все это переживал и о многом говорил. И один мой тогдашний приятель, ныне преуспевающий доктор наук, что называется, донес на меня... Два года за мной следили, ходили "топтуны", и в апреле 49-го года меня арестовали.

- Последний рассказ в книге назван "Это горькое слово "свобода"". Почему свобода оказалась для вас "горькой"?

- Тут имели значение и личные, и общие причины. Прежде всего, хотя лагерники и освобождались, но советская действительность в целом почти не изменилась. Шли новые аресты. Освободившись, я оказался человеком "второго сорта", меня нигде не брали на работу. А между тем я готов был работать корректором в типографии, школьным учителем, кем угодно, но везде и всюду наталкивался на оскорбительный отказ. В таком же положении оказались и многие мои лагерные друзья. Те же самые чиновники, которые травили меня до ареста, теперь смотрели на меня с неприязнью или даже с ненавистью, ибо я был им живым упреком. Я помню, как оскорбительно разговаривал со мной один военный чин, издававший приказ о моей демобилизации. Я просто кожей чувствовал бушевавшую в нем ненависть. Еще до лагеря я защитил кандидатскую диссертацию, но после ареста меня лишили степени. Позднее чиновники в ВАКе заявили, что моя работа ("Египет в период Бонапарта") за эти 6 лет устарела, мне предлагалось написать новую диссертацию. Тут мне на помощь пришла Маргарита Ивановна Рудомино: я, как и многие вернувшиеся из заключения или изгнанные из разных научных учреждений менделисты-морганисты, космополиты и другие страшные преступники, был принят на работу в Библиотеку иностранной литературы, которую она возглавляла. Там я работал почти 2 года. Платили мне 600 рублей старыми деньгами. В мои обязанности входило писать аннотации на книги по психологии и философии. Каждое утро мне на стол наваливали два десятка книг на всех языках (кроме финского и венгерского, для них был специальный референт), и я читал, читал, читал...

- И сколько же языков вы знаете?

- Я всегда потешаюсь над людьми, которые говорят, что они в совершенстве знают какой-то язык. В совершенстве я не знаю ни одного языка, в том числе и русского. Собственно, речь может идти об активном и пассивном знании языков. Скажем, я в разной мере знаю арабский и основные европейские языки... Ну а в Библиотеке иностранной литературы не обошлось без анекдота. В первый день мне на стол положили огромную кучу книг. Я думал, что должен обработать все книги. Я трудился весь день, не разгибая спины, и к концу рабочего дня просто качался от усталости. И тогда одна из сотрудниц в ужасе запричитала: "Что вы делаете? Норма - 16 книг в день, вы обработали 60. Вы с ума сошли, вы думаете, вас надолго хватит?"

- А кто-то еще, кроме Рудомино, помогал в те годы?

- Конечно. Через 2 года мне представилась возможность перейти в Институт востоковедения - и именно благодаря помощи моего армейского товарища Коли Дворенкова. Причем взяли меня на место человека, который был осужден, - Марата Тишкова, проходившего по знаменитому делу Краснопевцева. Это, кстати, очень показательно для того времени.

Вообще, все мои товарищи по армии прекрасно понимали, что я ни в чем не виноват. Мой соученик, будущий директор Института стран Азии и Африки Александр Александрович Ковалев, например, публично заявил: "Ну, еще неизвестно, виноват ли он".

В Институте востоковедения я работал сначала в должности технического, потом младшего научного сотрудника. Но и университет немедленно наложил на меня лапу. Позвонил все тот же Ковалев:

- Ты почему не начал читать у нас лекции?

- Какие лекции? С ума сошел?

- Да очень просто. Тебя с первого сентября зачислили, нам нужно, чтобы кто-то читал историю арабской литературы.

Вот такой произошел разговор. Конечно, в университете учитывали то обстоятельство, что я кончил знаменитый ИФЛИ, был кандидатом наук, имел неплохое гуманитарное образование.

- Но ни лагерь, ни все последующие события так и не сделали из вас "настоящего советского человека", и вы приняли участие в правозащитном движении?

- В январе 1968 года сквозь "глушку" по "Голосу Америки" или "Свободе", не помню, я услышал знаменитое обращение Павла Литвинова и Ларисы Богораз, призывавших выступить в защиту невинно осужденных Ю.Галанскова, А.Гинзбурга, А.Добровольского и В.Лашковой. Учитывая советские нормы, это было что-то невероятное. Я был очень взволнован. Гинзбурга мы знали лично, он занимался собиранием неизданной поэзии. Одновременно с этим, конечно, так или иначе втягивался в политическую деятельность. Но все это носило очень невинный характер. Алик знакомился с различными поэтами, которые нигде не печатались, у каждого брал по нескольку стихотворений и составлял маленькие сборники под названием "Синтаксис", за что был арестован в первый раз. А после суда над Синявским и Даниэлем Гинзбург вместе со своими друзьями составил "Белую книгу" об этом процессе, за что они и были осуждены.

В ответ на обращение Литвинова и Богораз впервые за многие годы группа интеллигентов обратилась к руководителям государства с призывом восстановить справедливость и прекратить беззаконие. Мы с женой тоже написали письмо Косыгину, в котором объясняли, что нехорошо сажать людей без всяких на то причин. Нас же обвиняли в том, что мы дали повод для антисоветской пропаганды на Западе.

- И вы были тогда членом партии?

- Да, во время войны я вступил в партию. Это довольно щекотливый момент моей биографии. В самом начале войны я был направлен на двухгодичные курсы восточных языков для подготовки военных переводчиков. Дело в том, что тогда возникло опасение, что вступит в войну Турция. Сталин договорился с Черчиллем, английские и советские войска вошли в Иран и поделили его пополам. Со дня на день мог открыться Восточный фронт. Я попал в офицерскую среду, где все без исключения вступали в партию. Но были, конечно, и естественные в тот момент патриотические побуждения. Потом, вспоминая об этом периоде, я говорил: "Бес попутал!"

После лагеря я был амнистирован, но не реабилитирован. С меня было снято обвинение по 58-й статье, но статью переквалифицировали на другую - 59-ю, пункт 7, по которой полагался срок до двух лет. Потому я и попал под амнистию. 59-я статья предусматривала наказания за бандитизм, а в особом, седьмом, пункте речь шла о наказании за разжигание национальной вражды. Не более, не менее. Я полагаю, что здесь сыграло роль мое негодование по поводу космополитической кампании. А вообще говоря, я никогда, ни в лагере, ни на воле, не встречал человека, осужденного по этой статье. Я был в сложном положении, нигде не работал, меня содержал больной отец. И делать было нечего. Необходимо было добиться реабилитации, а это влекло за собой восстановление в партии.

Во время подписантской кампании одна из сотрудниц института видела, как я показывал свое письмо кому-то из коллег, и донесла на меня в партком. Начались проработки, всего их было шесть. И, наконец, было принято мудрое решение - исключить меня из партии. Исключили с формулировкой: "За антисоветские настроения, несовместимые с пребыванием в партии. И за неискренность". Что подразумевали под неискренностью, понять трудно. Потом, правда, по неведомым мне причинам формулировку изменили.

Несмотря на немалое давление со стороны разных доброжелателей, никаких апелляций я не подавал, что мне неоднократно ставили в вину: не только исключен, но и не захотел восстанавливаться. Я буду откровенен: задача заключалась в том, чтобы уйти из партии и вместе с тем остаться в науке. Интуитивно, подсознательно я выбрал правильную линию поведения и... меня исключили из партии. Это был очень счастливый для меня день. После институтского парткома я пришел домой, сел ужинать. Со мной был один наш приятель. Говорят, что я пил кефир, а потом вдруг спросил испуганно: "А что, если райком партии исключение не утвердит?" В ответ раздался дружный смех.

Через месяц райком партии действительно утвердил исключение. И по иронии судьбы это произошло в день моей свадьбы. Причем райком находился на одной стороне Басманной, а ЗАГС - на другой, ровно напротив. Это дало основание институтскому партийному начальству, докладывая о моем исключении на общем собрании, сказать: "Он с удовольствием отдал партийный билет и был настолько циничен, что в тот же день женился". Это заявление вызвало в зале гомерический хохот.

Но согласно решению райкома, меня запрещалось допускать к какой-либо "идеологической" деятельности. И тут совершенно неожиданно за меня вступился человек, от которого я меньше всего этого ожидал. Директором нашего института был бывший первый секретарь компартии Таджикистана Гафуров. Где-то в глубине души он испытывал уважение к людям, которые занимались не политикой - политикой занимался весь институт, а наукой какие-нибудь 5% всех сотрудников. А тут литература, да еще средневековая, да еще Коран. И в ответ на требование сверху выгнать меня с работы Гафуров (я знаю это доподлинно, со слов его секретаря) заявил: "Мы такими кадрами разбрасываться не будем!"

Между тем и Ковалев собрал свой партком в университете, было решено дать мне возможность продолжать преподавательскую работу. Университет почему-то считал, что он неподвластен сильным мира сего. Для Ковалева принять такое решение было очень нелегко. Пять лет спустя его все же вынудили "изъять меня из расписания".

Наша жизнь всегда полна абсурда. В институте говорили: "Лучших людей выгоняют из партии!" Думаю, сыграло роль и то, что я отсидел 6 лет. Когда меня прорабатывали, я бубнил: "В лагере я имел удовольствие столкнуться с огромным количеством несправедливости, людей сажали ни за что. И то, что мы с женой написали письмо, я считаю правильным, потому что нужно было положить конец беззаконию".

По-видимому, исключили меня не только за это письмо. Была и предыстория. Не без моего участия в институт пригласили Солженицына, который у нас выступил. Тогда на это осмелились лишь два научных учреждения - Институт Курчатова и мы. Было ясно: для того, чтобы изменилась ситуация в стране, нужно каким-то образом интеллигенцию на это подвигнуть. Существовал самиздат. Хорошо помню появление солженицынского "Одного дня одного З.К.". Этот машинописный экземпляр был подарен мне женой. Я немедленно принес его в библиотеку, где занимался своей арабистикой. Ко мне подходили знакомые, коллеги и начинали читать... Принимал я участие и в распространении другого самиздата. Сведения об этом в какой-то мере доходили до начальства. Но поймать меня за руку было невозможно, посадить второй раз тоже вроде не за что. Мне передавали, что Гафуров говорил: "У него в деле там такое понаписано!"

- И вы до 59-ти лет проработали в институте младшим научным сотрудником. Все, конечно, понимали несовместимость уровня и официального статуса. Но старшим научным сотрудником вы стали, когда в институт пришел Е.М.Примаков?

- Я проработрал в Институте востоковедения 21 год. При прохождении очередных аттестаций мне регулярно писали в характеристике: "является ведущим специалистом в своей области и заслуживает переизбрания на должность младшего научного сотрудника". Незадолго до моего увольнения директором института стал Примаков. Когда он пришел к нам в институт, меня вызвали к нему в кабинет, и я был произведен в старшие научные сотрудники. Все стали говорить, что наконец-то в институте появился порядочный директор. Так продолжалось около десяти месяцев.

- И как раз в это время ваша репутация добропорядочного советского гражданина вновь оказалась подмоченной?

- В то время выходило довольно много подпольных журналов. Один из них редактировал Виктор Браиловский. Он занимался с моей женой английским. Виктор и его жена Ира регулярно приходили к нам с большим портфелем книг и подолгу занимались. И где-то там, в органах, видимо, решили, что Браиловские - математики, и в издании журнала им должен помогать гуманитарий. Скорее всего, такой мерзавец, как я. Ведь с портфелем-то Браиловский ходил к нам, а за ним была установлена слежка. И вот однажды ночью... прошу прощения, тогда уже они по ночам не ходили, однажды под утречко гэбисты пришли делать у нас обыск. Это было 21 декабря 78-го года, символично, в день рождения Сталина. В доме, естественно, было много неподцензурной литературы (самиздата, тамиздата и других, запрещенных в то время книг, которые сейчас, кстати, широко издаются и продаются, - Бердяев, Шестов и т.д.). Брали совершенно немыслимые вещи, изъяли, например, монографию медиевиста Гоэтейна "Евреи и арабы", то есть книгу сугубо специальную. А, сомнительно, значит, это в мешок! Забрали 3 пишущие машинки, 2 мешка книг и отбыли. Очень приветливо со мной попрощались, такие были толерантные, не дай Бог! На следующий день меня вызвали к следователю.

- Вы знаете такого Браиловского? - он думал, что я буду отрицать.

- Знаю, занимается английским языком с моей женой.

- Что вы можете сказать о его деятельности?

- Ничего не могу сказать. Человек, как человек. Очень порядочный человек.

- А вы сами принимаете участие в его деятельности?

- Я ни в чем не принимаю участия. Я слишком занят работой (что, кстати, было чистой правдой).

И на этом все. Меня отпустили. Но документики в институт передали - пришла бумага на имя Примакова о том, что у нас был такой обыск. Произошел потрясающий разговор.

- Почему вы меня, Евгений Максимович, собственно, выгоняете?

Он очень интересно мне ответил:

- Знаете, раньше за такие вещи в тюрьму сажали, а сейчас у нас демократия!

И добавил, что никакого сотрудничества со мной институт не допустит.

Выходя, я сказал:

- Имейте в виду, пройдет годика два, и все в нашем государстве переменится, и на все это будут смотреть совершенно по-иному.

На несколько лет я ошибся, конечно... Увольнение из института в 60 лет, невозможность заниматься преподавательской работой - большинство людей сочли бы, что на научной карьере можно поставить крест и, в общем, опустили бы руки... Конечно, мы так не считали. Карьера, Бог с ней. Погоревали-погоревали и утешились. Это время я все-таки даром не терял. Начал писать книгу о "Тысяче и одной ночи", переводил, что-то еще придумывал...

И тут придется прихвастнуть. Президиум Академии наук поставил перед Институтом востоковедения задачу выпустить академические истории восточных литератур - китайской, японской, индийской (по крайней мере хинди, бенгали), персидской, турецкой, арабской. Создавались бригады по 2-3 человека. Писать историю арабской литературы было некому. Приняли мудрое решение, что я буду работать - один - по договору с Издательством восточной летературы. Так я и написал эти 2 тома истории арабской литературы.

Конечно, ни японская, ни китайская, ни персидская литература не вышли, не выходят и, думаю, в обозримом будущем не выйдут. Вышла лишь история малайской литературы В.Брагинского. Отдел литературы Института востоковедения торжественно заявил, что к написанию академических историй литературы он не готов...

- А что представляла собой московская школа арабистики в это время?

- В Москве до того никто всерьез арабской филологией не занимался. На академической работе специализировался Питер - там жил Крачковский,1 там была хорошая школа. В Москве ничего этого не было. До революции здесь работал крупный ученый, которого я ставлю чрезвычайно высокого. Это Крымский,2 украинский академик, живший в Москве и преподававший в так называемом Лазаревском иснтитуте. При нем была академичность. Но после революции он уехал в Киев, во время войны был вывезен оттуда и умер при трагических обстоятельствах. Арабистика в Москве сошла на нет. Занимались только текущей политикой. Я поставил перед собой задачу написать курс литературы, в общем, не имея соответствующей подготовки.

- А как вообще формировались ваши научные интересы?

- Всю жизнь меня интересовала история культуры, которая тогда была на втором плане, в том числе и в университетских курсах. В свое время, когда я поступал в ИФЛИ, я подал заявление именно на отделение теории и истории искусств. Но в тот год это отделение не открывали. Я поступил на исторический факультет и выбрал отделение археологии, исходя из того, что эта наука занимается культурой на ранней стадии развития человечества. И, уже отталкиваясь от этого, стал двигаться к тому, что меня интересовало. Ко всему прочему мне не хотелось заниматься всеми этими политическими предметами, неизбежными на историческом факультете. Археология была предельно далека от политики. В те годы я был уже достаточно грамотен...

Учиться в ИФЛИ было необычайно интересно. Дело в том, что все факультеты - философский, исторический, филологический - помещались в одном здании, на разных его этажах. Можно было послушать любую из интересовавших тебя лекций. Так, например, я прослушал весь курс по истории музыки - его читал Чемоданов на отделении искусствоведения. Из историков у нас был представлен весь цвет тогдашней науки - Неусыхин,3 Косминский,4 Удальцов,5 Сказкин,6 Граков,7 Городцов.8 Специализировался я у Гракова, с большим интересом участвовал в его экспедициях. Мы копали скифские курганы. И эти раскопки были богаты находками. В Крыму сохранились могильники тавров, исконных обитателей этих гор, в древности они слыли морскими разбойниками. На своих утлых лодках тавры уплывали в море и грабили греческие корабли. У Геродота сохранились о них сведения. С этим была связана и тема моего диплома - "Геродот и предметы материальаной культуры в могильниках тавров". Я поставил перед собой задачу - сопоставить сведения из Геродота с теми предметами материальной культуры, которые я находил в могильниках. И по времени все совпало. Это была удача, то есть стало совершенно ясно, что сведения из Геродота подкрепляются археологическими данными. Последний госэкзамен я сдавал 22 июня 1941 года. Меня спросили: "Вы военнообязанный?", а я никак не мог понять, почему мне задают такой вопрос, ведь речи Молотова я еще не слышал.

- Значит, не жалеете, что не стали археологом?

- Нет, конечно. Я считаю, что в меру моих скромных способностей я себя реализовал. Написал академическую историю арабской литературы. Опубликовал несколько памятников этой литературы, много внимания уделил "Тысяче и одной ночи", мусульманскому мистицизму, тому, что называется суфизмом. Мечтаю о спецкурсе. Кое-что перевел из классической арабской поэзии, прозы. Составил две антологии - классической арабской поэзии и классической арабской литературы. Джабарти мы вам показывали? Это средневековый летописец, я посвятил ему кандидатскую диссертацию, а потом перевел и прокомментировал его труд.

- А что вы можете сказать о своих нынешних научных интересах?

- В сущности, они остались неизменными со времен ИФЛИ. Я интересуюсь историей культуры и с этой точки зрения стараюсь строить свое повествование исторического характера, и в частности "Историю арабов в средние века", которую пишу сейчас. Читая лекции по гражданской истории, я не просто рассказываю о том, каким был тот или иной халиф, кого он скушал или убил (это в средние века было частым явлением), а обязательно говорю о словесности, об эволюции религиозной мысли, то есть ислама. Много внимания уделяю исследованию Корана (одно время я вел семинар по Корану). Причем Коран мы рассматриваем с самых разных точек зрения, и как литературный памятник, и как основу мусульманского закона. Скажем, анализируя соответствующие тексты, мы сопоставляем ислам, иудаизм и христианство. Мои исследования арабской литературы в значительной мере носят культурологический характер. Дело в том, что арабо-мусульманская культура словоцентрична. Поэтому и тему своей докторской диссертации я определил как "Социо-культурная функция словесного искусства в средневековом арабо-мусульманском обществе". Это сказалось даже на структуре священной книги и на деятельности основателя ислама Мухаммада, носившей в начальный период становления новой веры главным образом вербальный характер. И в этом смысле интересно сопоставить Мухаммада с основателем первой монотеистической религии, иудаизма, Моисеем и с центральной фигурой христианства Иисусом из Назарета.

Моисей не только не был красноречив - он был, согласно Библии, - "косноязычен" и нуждался в содействии своего брата Аарона, помогавшего ему объясняться с народом. Убедительным для ведомых Моисеем еврейских племен делали его не речения, а деяния. Иисус Христос изъяснялся лаконично и просто по форме, пользуясь короткими притчами и емкими афоризмами, а в наиболее драматический момент своей земной жизни "безмолствовал". Веру его последователям внушала прежде всего его личность, лишь частично манифестировавшаяся в речениях. Мухаммад же - проповедник по преимуществу. Симптоматично, что военные и другие деяния Мухаммада, равно как и история его жизни, нашли лишь косвенное, минимальное отражение в Коране. Мухаммад верил в силу слова, оно - главное его оружие. Ораторское искусство Мухаммада должно было, по представлениям средневековых мусульман, служить убедительным свидетельством его пророческой миссии и божественности священного текста...

Я считаю, что чрезвычайно важно разобраться в психологии людей. У нас сложился просветительский взгляд на вещи - все люди примерно одинаковы, что в человека заложишь, то и получишь. Но существуют традиции, воспитание, среда - социальная психология, национальная ментальность. И все это находит отражение в литературе. Достаточно прочитать хотя бы "Тысячу и одно ночь", чтобы почувствовать эту специфику психологии, менталитета средневековых мусульман.

- Вы упомянули о семинарах - стало быть, ваша преподавательская деятельность возобновилась?

- Да, сравнительно недавно. В 1992 году, видимо вспомнив о моих предыдущих курсах, нынешний ректор Института стран Азии и Африки Михаил Серафимович Мейер пригласил меня на кафедру истории читать курс средневековой истории. Кроме того, я разработал спецкурс "Религиозно-философские учения в средневековом исламе", начинаю с Платона и Аристотеля, неоплатоников, гностиков, говорю об их влиянии на эти учения, анализирую их. Сейчас меня попросили изложить мои лекции в форме книги. И вот я тружусь с утра до вечера под бдительным оком моей жены.

- А когда же вы успели защитить докторскую диссертацию?

- Смешно сказать, работая в МГУ, в 94-м году, когда мне было уже 75 лет. Раньше, когда все контролировали парткомы и КГБ, это было для меня невозможно. Вероятно, это рекорд, можно даже в "Книгу рекордов Гиннесса" попасть!

- Восток, ислам - одна из ключевых тем современной мировой политики. Занимаетесь ли вы этой проблематикой?

- Я считаю, что мои академические занятия имеют некоторое практическое значение. Мир в XX веке переживает очень тревожное время - в связи с распространением исламского фундаментализма, с растущим экстремизмом, и в частности с растущим исламским экстремизмом. Безусловно, у террора, который имеет место в мире, часто есть и определенные религиозные мотивации. Ведь у мусульман действительно существует представление о священной войне, о необходимости проводить религиозную экспансию. Но ислам, как и всякая конфессия, имеет крайние и умеренные течения. И нужно в этом разбираться. Это я и стараюсь делать в своих лекциях.

- Интерес к Востоку во многом обусловлен вашей профессиональной деятельностью. Но вы всегда интересовались и политическими процессами, происходящими в нашей стране. Как вы относитесь к диссидентству и его лидерам сегодня?

- Люди, не принимавшие никакого участия в диссидентском движении и верно служившие советской власти, начинают говорить, что, дескать, все перемены происходили сами собой: сама власть соблаговолила и додумалась до перестройки, а диссидентское движение здесь никакой роли не играло. И вообще моральный облик диссидентов ставится под сомнение. Конечно, как и ко всякому движению, к нему прилипал и мусор, но это исключение, а такие люди, как Литвинов, Богораз, Буковский, Марченко, Амальрик, не говоря уже о Сахарове и Ковалеве, все те, кто делал "Хронику текущих событий", кто боролся против карательной психиатрии, вызывают у меня уважение и восхищение. Это было правозащитное движение, носившее сугубо нравственный характер, нацеленное на то, чтобы соблюдалась хоть какая-то законность.

Понятно, что наше социалистическое государство (на самом деле государственно-капиталистическое) развалилось совсем не потому, что злой дядя Горбачев придумал реформы. Страна переживала глубокий экономический кризис. Сказался самый большой недостаток социализма - его экономическая нецелесообразность. То, что брежневский режим просуществовал 17 лет, было результатом нефтяного кризиса. Гнали в Европу огромное количество ценнейшего сырья, разбазаривая природные ресурсы государства, и таким образом держались на поверхности.

И разоблачения Солженицына, и диссидентское движение, безусловно, способствовали краху советского режима. Диссиденты были и симптомом кризиса, и его катализатором. Они наглядно показали, что можно жить не по лжи. Папиросные бумажки, которыми шуршали на интеллигентских кухнях и которые расходились по стране, изменили сознание значительной части общества, в том числе и правящей элиты.

И самое высокое начальство переводило и издавало для своего пользования массу антисоветской литературы, и она разными путями распространялась даже среди партийных работников и гэбистов. Например, когда мы просматривали опись отобранных у нас при обыске книг, то не обнаружили в ней работу Конквиста "Большой террор" - видимо, ее припрятал кто-то из проводивших обыск. Вот так и происходило "разложение нашего общества", и верхов, и низов.

- Какова же роль интеллигенции в наше время?

- После перестройки интеллигенция в России получила уникальный шанс влиять на общественное мнение и на развитие событий. К сожалению, значительная часть интеллигенции воспользовалась лишь свободой выражать негативное отношение к происходящим событиям, а ответственности своей не осознала. В позиции интеллигенции превалирует негативизм, традиционно присущий ей в царское время, да и в советские времена в замимикрированной форме. А сейчас важно не только критиковать, но и сотрудничать, помогать развитию государства - выполнять культурную, нравственную функцию.

Меня возмущает, когда некоторые люди говорят, что нет никакой разницы между нынешним режимом и советским. Бердяев писал, что интеллигенция привыкла во всем винить царизм и своей ответственности за состояние общества не сознает. И в советское время все списывалось за счет власти. К сожалению, и сейчас интеллигенция в значительной мере страдает пороком безответственности, который сказывается в отсутствии конструктивных подходов.

Конечно, нам тоже многое не нравится и многое даже удручает. Но надо же понимать главное, что общество стало открытым и постепенно излечивается от наследия страшных 70-ти лет! Что формируется самодеятельная личность. Что молодые люди имеют великолепные возможности для образования и работы. И все это положительные явления. А поскольку Россия - страна в принципе богатая, и человеческий материал, в общем, хороший, есть все основания надеяться, что если реформы действительно пойдут, то через какое-то количество лет - я верю в это - страна воспрянет.

- Как выяснилось, сфера ваших интересов необычайно разнообразна. А чем вы занимаетесь в свободное время?

- Сейчас главная для нас радость - музыка. Вообще, досуга мало, постоянно, каждый день идет напряженная работа. Не наступило у меня еще такое время, как это обычно бывает в моем возрасте, когда человек может насладиться досугом. Я должен все время думать о том, что передо мной сидят молодые люди, которые на меня смотрят, и за час и двадцать минут мне необходимо толково и интересно изложить материал и при этом передать им максимум сведений. К тому же каждый термин нужно написать по-арабски и по-рассеянности не ошибиться. Должен вам признаться, что раньше, когда я преподавал в университете, о своей лекции я иной раз вспоминал только в метро, отправляясь ее читать, - вспоминал, что говорил в прошлый раз и выстраивал примерный план...

Вкусы в музыке довольно консервативны. Люблю классику. Вивальди, Шуберта, романтиков. Очень люблю кино. Всякое.

- И боевики?

- Да. Моя жена - человек строгий, и она говорит, что мусор не должен проникать в ее душу и в ее сознание. А я, например, Коломбо очень люблю, в этом его дурацком плаще. Он очень смешной и обязательно размотает весь клубок до конца...

Анна Соломоновна: Исаак Моисеевич - ребенок, его увлекает фабула, и он очень непосредственно, даже наивно все воспринимает...

- Ну, против глубоких идей я тоже не возражаю. Из поэтов XX века любимый - Мандельштам. Конечно, люблю Пастернака и особенно Марину Цветаеву. За масштаб личности, остро чувствующей трагизм жизни, за уникальное владение словом.

- Вот вы все время говорите "мы". И, конечно, имеете в виду Анну Соломоновну?

- Вы знаете, жена сыграла в моей жизни исключительно большую роль, я бы даже сказал - решающую роль в моем формировании как личности и как литературоведа. Она переводчик, литературовед, хорошо знает и тонко чувствует музыку. У нее прекрасный вкус. Она очень многое мне дала.

Анна Соломоновна (смеется): Вообще-то, на Исаака Моисеевича повлиять трудно. Он самостийник. Конечно, самостийник...


Смотри также:


1 Крачковский И.Ю. (1883-1951) - востоковед, один из основателей советской арабистики, академик АН СССР. Автор работ по литературе, языку, культуре и истории арабов в средние века и новое время, переводчик, организатор изданий по арабским источникам.

2 Крымский А.Е. (1871-1942) - украинский востоковед, академик АН УССР, писатель. Автор работ по истории культуры народов Востока, филологии.

3 Неусыхин А.И. (1898-1969) - доктор исторических наук, профессор. Автор работ по истории западноевропейского средневековья.

4 Косминский Е.А. (1886-1959) - историк, академик АН СССР. Автор работ по аграрной истории Англии в средние века, английской буржуазной революции XVII века, истории дипломатии, историографии средних веков.

5 Удальцов А.Д. (1883-1958) - историк, член-корреспондент АН СССР. Автор работ по истории феодальной Европы.

6 Сказкин С.Д. (1890-1973) - историк, академик АН СССР. Автор работ по проблемам средневекового западно-европейского крестьянства, еретических движений, абсолютизма, Возрождения и др.

7 Граков Б.Н. (1899-1970) - археолог, доктор исторических наук, профессор, специалист по скифо-сарматской и античной археологии, по эпиграфике.

8 Городцов В.А. (1860-1945) - археолог, профессор. Автор работ по общим вопросам археологии, первобытным и средневековым древностям.


Содержание номера Архив Главная страница