Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #20(227), 28 сентября 1999

ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ

Дорогая редакция!

Я потрясена трагическим рассказом "Джимми" Аллы Цыбульской ("Вестник" #18(225), 1999). И так горько, горько вспомнила я (еще не высохли слезы от ее рассказа) своих любимых собак.

Все мы, вся наша семья, были собачниками. Даже в голодные годы мама умудрялась держать в доме собаку.

Смутно помню - мне было 5 лет - щенка доберман-пинчера. Моему старшему брату было 11, он-то и был хозяином собаки. Младшему братишке был годик. Он ползал по всей квартире и оставлял на полу лужи. То же делал и щенок. Наша няня воспротивилась:

- Одно из двух - или я буду ходить за ребенком, или за щенком.

Поскольку ребенок был очень привязан к няне, мама не решилась ей отказать, пришлось отдать щенка. Не помню, какие чувства испытала тогда я, но отчетливо помню слезы старшего брата - больше слез его я не видела никогда.

А потом, перед войной, жила у нас овчарка Джерри. Эту собаку родители подарили старшему брату. Он уделял ей много внимания, а она платила ему собачьей преданностью и почти человеческой любовью. До позднего вечера лежала она у порога, дожидаясь его. И едва стукала внизу (мы жили на третьем этаже) парадная дверь, Джерри вскакивала и подбегала к кровати мамы, чтобы та открыла брату дверь. Не забыть мне, как в ожидании его собака тяжко вздыхала, а глаза были полны печали.

Как-то на подмосковной даче Джерри укусила женщину-молочницу, и та потребовала заключение ветеринара о том, что собака здорова. Назавтра как раз был день рождения брата, и мы ждали его из летнего лагеря. Мне было 15 лет. Я решила сводить собаку к ветеринару сама, чтобы брат не тратил на это свой свободный день.

Мы с подругой повели Джерри. До ветеринара было очень далеко, и у шоссе я отдала поводок подруге, а сама направилась через шоссе к милиционеру спросить дорогу. Джерри вырвалась из рук подруги и бросилась ко мне. По шоссе стремительно летела машина. Я только успела крикнуть: "Джерри, скорей!", как ее подбросило вверх, и упала она уже мертвая. Это была моя первая в жизни потеря. Я так горько переживала ее... А через год я потеряла на войне брата...

В войну, в Сибири, мы приютили умную и добрую дворнягу и тоже назвали ее Джерри. Но кормить ее было нечем. Мы делили с ней последний кусок хлеба или лепешку из картофельных очистков. Чаще же Джерри находила какую-то пищу в помойке и порой приносила нам в зубах не очень обглоданную кость, кладя ее у нашего порога. Мы делали вид, что рады и благодарны ей, хотя, разумеется, употребить кость в пищу было невозможно.

Собаку соседские мальчишки со всей своей детской жестокостью завели в лес и, как потом выяснилось, привязали к дереву. Джерри погибла мучительной смертью. Как мы горевали! У меня и сейчас еще подкатывает комок к горлу, когда вспоминаю.

А потом, потом неизлечимая болезнь свалила меня и приковала на всю жизнь к постели. Не сложилась семья - умер муж, не успели родить детей. Мама не раз предлагала мне взять собаку, но я не могла, не смела взвалить на мамины плечи еще одну заботу - она ухаживала за мной, переживала мои операции.

...Я в Америке! Спустя 45 лет неподвижности американские врачи подняли меня, поставили на ноги. И это в 70 лет! Всех родных, кроме семьи покойного брата, оставила я в русской земле. Живу в доме престарелых, так как, конечно, совсем здоровой я уже быть не могу.

И... о, счастье! Администрация дома взяла для нас, пациентов, собаку. Формально собака принадлежала дому, а фактически - мне. Ее даже поместили в мою комнату под полную мою опеку. Годовалого терьера звали Рози.

Она росла в приюте для бездомных собак. И хотя их хорошо кормили (специальной "собачьейа" пищей), содержали в чистоте, ухаживали, она проводила большую часть времени одна в клетке. И не было в ее жизни собачьей любви, страсти, света материнства. А главное - не было воли. Что же может быть дороже счастья вольной жизни?! И не было одного-единственного хозяина, которому отдала бы она свое любящее сердце. Добро, жившее в ней, никому не было нужно.

Небольная. Черная, а лапки, грудка и мордочка - песочные. И глаз - янтарного цвета. Второй от чего-то пострадал и не видит. И за этот изъян, ничуть не портящий ее внешность, я любила и жалела ее еще больше.

Здесь впервые познала она вкус свободы - носилась по всему дому, по саду сколько хотела. И попала она в дом, где не было больше собак, а было много-много людей. Они полюбили ее, играли с ней, почесывали, она робко и уморительно просила у них ласки.

Рози с самого начала не доставляла мне особых хлопот, разве что отказывалась от "собачьей" пищи - другие пациенты избаловали ее остатками своей еды. Я боялась оставлять ее голодной и делилась своей. Пыталась кормить Рози "собачьими шариками" с руки. Так она немного ела. Она вообще любила, когда я ее кормила. И в этом я безрассудно баловала ее.

Вот протягиваю на ладони горсть ее "шариков", но она, вместо того, чтобы взять их и съесть, начинает лизать мой большой палец. Видно, думает, что обманывает меня. Я протягиваю ладонь ближе к пасти, она деликатно выбирает шарик или два, съедает и отворачивается. Уставится в одну точку, и взгляд ее становится бессмысленным.

А вот стоит она возле моей кровати или стула, с мольбой в глазах смотрит на меня, а если я не замечаю ее, начинает лаять, повиливая хвостом. Я поднимаюсь: "Куда?" Она показывает на дверь, выходящую в сад: хочет побегать, порезвиться. А то начинает кувыркаться и выделывает такие пируэты на траве, что невозможно сдерживать смех. Она безмятежно счастлива!

А то показывает на шкаф, знает, что там ее игрушки. И тогда я беру мишку, а она тянет меня в коридор. Это ее любимая игра. Я бросаю мишку, она стремглав мчится за ним, приносит в зубах обратно ко мне и требует, чтобы я бросала опять.

Наконец, я устаю, ухожу в комнату, и тут начинается самое комичное. Рози ложится на пол и пытается разгрызть мишку. Но мишка сделан прочно и не поддается. Протерзав его какое-то время, ей удается откусить его нос! Остается дыра, из которой она с исступлением выдергивает и разбрасывает по всему полу паралон.

А еще она придумала себе новую игру: в прятки. Залезала под шкаф, там тесно, она вползала и выползала оттуда на брюхе, распластав лапки и пригнув голову. Я зову ее: "Рози! Рози!" Она не отзывается. Тогда я делаю вид, что ухожу. Топаю ногами, со стуком открываю дверь! Оборачиваюсь: из-под шкафа показываются лапки, потом мордочка, потом она вся. И радостно прыгает на меня.

Интересно было наблюдать за ней. Но и она все время наблюдала за мной. Порой, не спуская с меня глаз. Любознательная! А как только выхожу, она - за мной! Ни на миг не отпускает одну. Если же я закрываю за собой дверь, ложится на мою кровать и ждет меня.

Рози - деликатная! Когда приходила моя племянница, которую Рози всегда радостно встречала, и играла с ней, ласкала, а потом мы начинали разговаривать, Рози, понимая, что становится здесь лишней, уходила под кровать.

А еще она никогда не садилась смотреть, как я или кто-то другой ест. Отворачивалась или уходила. И никогда меня не будила. Эта деликатность в ней была врожденной. Ведь ее никто не воспитывал, не учил, там более не дрессировал.

Когда мне бывало очень тоскливо, я находила утешение в Рози, уткнувшись лицом в собачью ласку.

Кто-то накормил Рози несвежей пищей. Я проснулась ночью, зажгла свет, смотрю: Рози мечется по комнате, а пол весь испачкан. Пока я подтирала пол, Рози забралась на мою кровать. Такая ослабевшая, несчастная! Я легла рядом с ней и долго поглаживала ее животик, пока она не уснула.

Наутро Рози увезли к ветеринару, он оставил ее в госпитале. Как она цеплялась за меня, как просила защитить ее! Увы, я не смогла. Через неделю Рози поправилась. Но врач не вернул ее нам - в доме престарелых собаке-де не место, кто-нибудь опять накормит ее, и она снова заболеет...

Я переживала разлуку с Рози, как горе... Безутешно и долго тосковала... Правильно Ремарк сказал: "С собакой ты никогда не будешь одинок".

Новая администрация дома престарелых приобрела для нас трех такс. Это семья: Джоржетта - мать (12 лет), Грета - дочь (10 лет) и Фрэнк - сын (10 лет). Три уродинки: низенькие, длинные, толстые, косолапые и коротколапые, ходят, как утята, переваливаясь с боку на бок. Все время просят поесть. Это единственный смысл их жизни, никакого интеллекта. Я не оговорилась: интеллект у нормальной собаки - это отношение, тяготение к общению с хозяином, преданность и любовь к нему. Как же нужен собаке хозяин!

А у нас все три таксы выросли фактически без хозяина - три сиротки. Ходят весь день, как неприкаянные. К человеческой ласке и тем более к игре не приучены... Мне их до боли жалко... А оттого, что старенькие, особенно жалко.

Умилительны их отношения между собой: они сами друг друга ласкают, лижут, играют. И никогда не ссорятся, не дерутся даже из-за еды при всей их склонности к обжорству. Каждая спокойно ждет своей очереди. И спят вместе на одной подстилке. Не дай Бог разлучить их!

Но у всех у них - разный характер. Грета - самая маленькая и самая резвая. Нахальная и жадная. И нетерпеливая. Когда поставлю возле них три миски с едой, она уносит свою подальше, хотя две другие собаки и не думают у нее отнимать. И ей меньше, чем двум другим, нужна человеческая ласка. Зато у нее самая красивая мордочка, с огромными черными глазами.

Фрэнк - самый крупный. Самый некрасивый. Спокойный. Флегматик. Эдакий увалень. По своему характеру Фрэнк как бы занимает среднее место. Может подойти даже в коридоре и лизать мои ноги. Радуется, когда глажу его. Помню, у него загноился глаз, и я закапывала ему капли. Подхожу, он смотрит на мои руки: если в них пузырек с каплями, скорее уносит ноги. А иногда ляжет на пол, на бок, притворяясь, что спит. А сам подглядывает: здесь ли я еще со своим пузырьком?

А вот самая старшая и самая умная, как и полагается быть матери, Джоржетта, привязалась ко мне особенно. Ходит за мной, как тень. А на улице ей так все интересно! (Впрочем, всем троим.) Особенно - машины, обнюхивают их со всех сторон!

Вечерами, когда я кончала работать, таксы просились ко мне на кровать. Сами залезть не могут, я им помогаю. И вот, наконец, собачка (или две: Фрэнк больше лежал на своей подстилке) на кровати. Лежит рядышком, доверчиво положив мне на грудь головку. А я нежно поглаживаю ее. Они уже понимают и принимают человеческую ласку. А иногда глажу одну, другая подставляет под мою руку тоже головку, и я глажу обоих. Но никогда не отталкивают друг друга, не сердятся. И в глазах - благодарность, преданность. Какое наслаждение так вот лежать с ними и ласкать их!

Видно, теплятся во мне так и не растраченные за всю долгую жизнь ласка, нежность. Какое счастье, когда их есть на кого излить! Потребность любить, приласкать, отдать свое тепло, если не удовлетворяется, приносит немалые страдания.

Пришла новая администрация и отдала собак в разные руки. Разлучили... Боли моей за них нет границ - уже старенькие, они, наверное, умрут от тоски по мне, друг по другу. Ведь вместе прожита ими жизнь. А я ничего, ничего не могу для них сделать. Бедные мои.

Моя семья переехала в другой город. Пришлось и мне перевестись в другой дом престарелых. Он, в отличие от прежнего, бедный и тесный. И - никаких собак! Как-то я робко попросила начальство взять собаку. Отказали. Да и живу я здесь в трехместной комнате - собаку держать у меня нельзя. И стала я по-настоящему одинокой. Не везет мне с собаками.

А может быть, им со мной? Только уж больно трагически уходили они из моей жизни. А из памяти, из души не уйдут никогда. Да, правильно сказал Ремарк: "С собакой ты никогда не будешь одинок". Но оставлять собак одинокими еще страшнее.

Эстер Триус (Джорджия)


Содержание номера Архив Главная страница