Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #20(227), 28 сентября 1999

Борис КУШНЕР (Питтсбург)

СЕМЬ ЧАСОВ В ОДЕССЕ

Некоторые люди любят путешествовать. У некоторых это просто страсть. Мой коллега по Питтсбургскому университету, например, подвержен этой страсти, которую по накалу эмоций так и хочется назвать любовной. Я и зову его Марко Поло, что, кстати, вполне гармонирует с его настоящим именем. Каждое лето он неутомимо колесит планету, возвращаясь с горами слайдов, которые потом щедро показывает всем желающим. Этим же летом он превзошёл самого себя, совершив невероятное странствие по Юго-Востоку: Китай, Сингапур, Гонг-Конг, Австралия, Тасмания, Новая Зеландия и т.д. и т.п. Путь его был отмечен пунктиром электронных писем, которые он ухитрялся присылать из самых медвежьих (в данном случае лучше сказать, крокодильих) углов. Возникающие на экране строки почти воспроизводили известную песню: в них были и дальние страны, и звериный, загадочный след и всё прочее. Довелось ему отведать суп из слюны какой-то птицы; слюна эта в природе предназначалась для склеивания стенок гнезда. Правда, счастье было несколько омрачено последовавшим стодолларовым счётом, да ведь и блюдо, ничего не скажешь, изысканное. А после рассказа о поедании змеи, которую наш путешественник запивал её же кровью, я на некоторое время перешёл на крайне полезную для моего здоровья диету. Кстати, несчастное пресмыкающееся он сам же и выбрал из клетки-меню, змее откусили голову специальными щипцами, и тут же слили кровь в специальный сосуд. Куда там французам с их жалкими копчёными лягушачьими лапками! Экзотика! Получив, наконец, завершающее послание уже из Калифорнии, я выразил надежду, что калифорнийские змеи ничуть не менее аппетитны, чем их китайские братья-сёстры, про себя помянув добрым словом защитников окружающей среды вообще и животных, в частности. Спасибо им за то, что змеи могут ползать в нашей стране спокойно.

Увы! Я могу только завидовать (или сочувствовать?) коллеге, поскольку путешествовать, в общем, не люблю, предпочитая, скорее, смотреть на этот мир вглубь, а не вширь. Долго привыкаю к местам, езжу на одно и то же озеро, никак не налюбуюсь на него. Хожу по одной и той же просеке в лесу и уже знаю там, кажется, не только каждое дерево, но и каждую травинку, и все равно возвращаюсь в этот крошечный мир, который на моих глазах год за годом проходит через круговорот времён - самую печальную и волнующую вещь на свете. И, в отличие от нас, лес этот возрождается каждой весной, и юная листва закипает в нём, а старые камни на заброшенном кладбище на холме Рахили ещё больше погружаются в землю, в которой спят люди, ходившие по этой траве в середине прошлого века...

Соответственно, меня всегда мало привлекали центры туристского паломничества, а толпы жадно рыщущих людей с фото- и видеокамерами и т. д. вызывали ужас (одна моя старая знакомая, заядлая путешественница, когда-то в одной из наших кавказских командировок на мой вопрос, почему она не фотографирует, ответила, что это ей мешает "воспринимать"; верно подмечено: "воспринимательное" выражение на лице туриста интернационально и его не спутаешь ни с чем).

И всё-таки в этой моей фобии было исключение. Одесса! Что-то привлекало в самом звучании имени, я где-то читал, что это возможно обрусевшее assez d'eau (достаточно воды; горькая ирония по отношению к пресной воде, с которой у города всегда были проблемы). Все мы слышали огромное число одесских историй, которые не спутаешь ни с чем. И пахли они морем, йодом и загадочно звучавшим термином международного права porto franco. Одесса и вправду имела статус свободного порта в прошлом веке. Даже и при большевиках отпечаток какой-то уже почти забытой свободы лежал на лицах одесситов и на их легендах, в которых сверкали созвездия талантов - от скрипачей до уркаганов. Казалось, город имел даже и свой собственный язык, с собственной лексикой, собственной мифологией и музыкой. В музыке этого языка смешались многие южные характеры одесского народонаселения; меня же - не буду греха таить - сначала подсознательно, а затем сознательно привлекал ярко выраженный еврейский элемент взрывчатой одесской смеси, ухитрившийся привнести библейские корни даже и в воровской жаргон. В этом смехе сквозь слёзы, в постоянной готовности ответить на очередной вызов неласковой жизни, в этой духовной бессоннице я чувствовал печальный и гордый дух вечного моего народа, не сломленный тысячелетиями гонений, убиений и издевательств, научившийся даже и беде самой смеяться в лицо.

Итак, Одесса была почти единственным местом в пределах большевистской империи, которое я остро хотел увидеть, услышать, реально почувствовать. И это никак не получалось. Ехать наугад было не в моём характере, знакомых в Одессе не было, математические события, в которых я участвовал, тоже обходили город стороной. Вот и в октябре 1976 года Всесоюзная конференция по математической логике происходила в Кишинёве. Как всегда в таких случаях, многие коллеги и друзья встретились после долгого перерыва, и атмосфера после заседаний была радостной и необыденной. В самом деле, в мой номер в гостинице порою набивалось по 15-20 человек, и разговоры, и чае- винопития порою затягивались до утра. Вполне серьёзные математики, учёные мужи охотно возвращались в детство, играя часами напролёт в коробочку. Для игры использовался обыкновенный спичечный коробок, который подбрасывался ладонью или пальцами (это зависело от индивидуальной техники) с края стола. Далее всё зависело от выпавшей стороны коробки. Особенно ценилось, когда коробок становился на ребро, короткое ребро давало счастливцу сразу 30 очков. Каждый игрок имел право на неограниченную серию бросков, однако одна из сторон коробки была нулем и нулём же заканчивала саму серию. Таким образом, возникала извечная дилемма азартных игр - играть или остановиться. Увлечение, с которым серьёзные люди подбрасывали спичечный коробок, веселье этого занятия не поддаются описанию. Конечно, появились свои виртуозы. Один из коллег выработал технику, которую мы называли "накатом", всей ладонью, точно отточенным движением он ставил коробок на скромные 5 очков. Однако эти 5 очков он мог повторять множество раз, пока завистники не начинали роптать, что это скучно и т.д. Один известный математик трижды подряд поставил коробочку на 30 - подвиг, вошедший в наши профессиональные легенды и воспетый мною тут же на месте правильным гекзаметром. К сожалению, со временем спичечные коробки стали изготовлять не из тонкой фанеры, а из плотного картона, и это нововведение оказалось смертельным для благородной игры интеллектуалов.

Во время одной из таких коробочных сессий кишинёвский коллега случайно упомянул, что Одесса реально достижима, что можно уехать из Кишинёва рано утром и вернуться поздно вечером. Услышав это, я сразу посмотрел на единственного человека, способного немедленно пуститься в приключение. Феликс понимающе кивнул головой. Нашей дружбе было уже много лет, так много, что слово "всегда" только и могло охватить всё это пространство-время. Да, повезло, сказочно повезло мне с Феликсом, могли бы ведь и разминуться наши пути, и страшно подумать, чего бы я лишился, как обеднела бы моя жизнь. Какой глубокий и мягкий интеллект, какое неистощимое, мудрое чувство юмора пряталось за детски изумленным выражением, обычным для лица его. Оба мы были большими любителями музыки. Кумиром Феликса был Моцарт. К моему изумлению, он мог подолгу слушать даже какую-нибудь флейту. Одним словом, он любил орфееву музыку, всякое прямое выражение сильных эмоций его отталкивало, он говорил, что не выносит "нечётных" симфоний Бетховена (имея ввиду, конечно, номера 3, 5, отчасти 7 и 9), всю эту "нечеловеческую музыку". Мне же тогда, говоря словами Малера, хотелось оркестровать любой квартет. Всё это приводило к длинным и, разумеется, бесплодным дискуссиям. Впрочем, не вполне бесплодным, ибо, с одной стороны, я полюбил на старости лет квартеты (Бетховена особенно, впрочем, из музыки этого мастера Феликс именно квартеты и признавал), а с другой стороны, однажды во время длинного сидения у меня на балконе с несколькими бутылками саперави Феликс произнёс замечательное утверждение, несомненно, достойное быть записанным. На вершине спора он встал и торжественно произнёс:

- Запомните, Боря: одно единственное "до" Моцарта выше всех сочинений Бетховена!

Я, конечно, навсегда запомнил. Наши общие друзья-музыканты тоже высоко оценили афоризм, и это моцартовское "до" стало достоянием их многочисленных учеников в институте им. Гнесиных.

Идея поехать в Одессу явилась на свет около двух ночи, а отправляться на вокзал надо было часов в пять утра. Тогда ночью, на вершине вдохновения, ещё двое коллег присоединилось к нам, но когда дело дошло до реального пробуждения-вставания, разбудить их было невозможно. Не зря говорил мудрый Гамлет: "Так погибают замыслы с размахом, вначале обещавшие успех, от долгих отлагательств".

И пошли мы вдвоём по гулким, по-осеннему чёрным улицам Кишинёва к вокзалу. И вот дизельный поезд, совсем непохожий на подмосковные электрички, и потянулись назад в занимавшемся рассвете южные станции с веселыми торговцами, предлагавшими всевозможные плоды щедрой молдавской земли. Непохожесть дизеля, как называли поезд аборигены, на электричку сказалась быстро и притом весомо, грубо, зримо. Подоконники оказались гораздо уже тех, к которым я привык. Между тем я ставил локоть на подоконник, пристраивал голову на ладонь и... локоть немедленно соскальзывал, как только я начинал дремать... Подмосковные навыки были в этом поезде бесполезны...

Тем временем за окном сверкнула лента Днестра, поезд прозвенел музыкой моста, поплыли назад здания и дома довольно большого города с мягким, южным, эллинистским именем Тирасполь... Мог ли я тогда даже в самой мрачной фантазии своей вообразить, какая беда, какая трагедия затаилась на этой залитой свежим солнцем земле? Можно ли было тогда услышать скрежет колеса истории, готового переехать столько судеб? Несколько лет назад я встретился с друзьями-коллегами на Гёделевской конференции в Брно. И в последний вечер посмотрели мы друг на друга, и один из нас сказал то, что все подумали:

- Вот сидим мы здесь втроём и понимаем друг друга с полуслова, а завтра разъедемся по трём разным странам; и кто бы мог такое подумать каких-то 10 лет назад.

А поезд шёл и шёл, и вот пути стали ветвиться, превращаться в паутину, колеса звенели и скрежетали на бесчисленных стрелках, вагон кренило и швыряло, как катер на волне.

Вокзал, Одесса! На привокзальной площади, ошеломлённые солнцем и звоном трамваев, остановились немного оглядеться.

- Извините, пожалуйста, вы не скажете, как нам пройти к морю? - обратился к прохожему Феликс.

- К какому морю? - вдруг ожил на наших глазах старый анекдот.

- Таки сегодня мы бы хотели к Чёрному, - вежливо реагировал Феликс.

- Ну, если это Чёрное море, то тогда вам вон туда, - рука прохожего сделала широкий жест в сторону горизонта, где и в самом деле дышало что-то огромное и первобытно волнующее.

И мы пошли по Пушкинской, удивляясь огромным деревьям, уже расцвеченным октябрём, и почерневшим от времени домам, читая вывески на русском и полупонятном украинском. У одних ворот я остановился и предложил Феликсу заглянуть в настоящий одесский двор. Мы прошли под аркой мимо благоухавших мусорных баков и оказались перед обломками мраморного фонтана, украшенного игривым купидоном, впрочем, давно уже лишившимся лука и прочих мужских достоинств. "Уборной нет!" гласило предупреждение, начертанное огромными и не особенно трезвыми красными буквами на листе фанеры, намертво прикрученном к купидону. Увы! Судя по запаху, предупреждение это было совсем не лишним: далеко не все посещавшие двор делали это с намерениями чисто познавательными, как мы.

И здесь, рассматривая куски мрамора, плакат, мы вдруг почувствовали, что нас самих рассматривают. На деревянные галереи, устроенные по периметру трёхэтажного дома, внутренность квадрата которого и образовывала замкнутое пространство двора, высыпали обитатели этого небольшого, но самостоятельного мира, матросы и пассажиры этого парусника, сверкавшего белизною парусов-простыней и стягами красных, синих и жёлтых маек и прочих осколков обыденной жизни. Десятки глаз смотрели на нас. Ни слова ещё не было сказано, но мы уже заторопились к выходу в смущении за праздное любопытство своё. Ибо, в сущности, нехорошо превращать чью-то жизнь в предмет рассматривания, живых людей и их миры - в бабочек под лупой энтомолога.

Когда, наконец, мы увидели море, оно оказалось неожиданно серым, а порт столь же неожиданно маленьким. Вообще все реальные размеры оказались резко уменьшенными по сравнению с легендами. Невзрачной оказалась маленькая фигурка Дюка, вся в зелёных купоросных пятнах, и знаменитая лестница, по которой катилась воображаемая коляска в фильме Эйзенштейна, признанном либеральными критиками лучшим фильмов "всех времён и народов". Именно так: всех времён и народов, не больше, не меньше. Похоже, западных либералов мятежный броненосец вообще сильно занимает, при виде этой лестницы я услышал внутри себя голос шансонье (кажется, Жильбера Беко), всё время жалобно подвывавшего на вершине мелодии: "Потёмк не".

"Мне бы твои заботы", - всегда думал я, слушая это бурное песенное излияние. Вспомнился и покойный друг-однокурсник Саша Моховой, который однажды на моих глазах сотворил гениальный каламбур.

- Ах, Эйзенштейн, - сказал по какому-то поводу Саша. - Ну, конечно, Бронетёмкин Поносец...

Броненосца в порту уже не было, но несколько крупных судов стояло у причала. Выделялся своими размерами "Адмирал Нахимов", кажется, самое крупное пассажирское судно на Чёрном море. "Адмирал Нахимов" был больше "России", но та была знаменитей, видимо, из-за красоты своих линий. Оба судна были довоенной немецкой постройки, да вот судьба их оказалась разной. "Россия" отплавала свой век и отправилась на слом, "Нахимов" трагически погиб со многими своими пассажирами у Новороссийска в начале горбачёвской эры.

К борту "Нахимова" была пришвартована заморская птица, элегантный современный лайнер "Королевская Звезда Викингов". Его стремительные очертания, ослепительные белые и синие краски звали в море, в иные миры... Доносившаяся с палубы музыка, несколько фигур с жестяными банками в руках, два милиционера у трапа почему-то вызывали в памяти незабвенную "Берёзку". Вспомнились и споры о законности этого учреждения, которые мы вели на работе в Москве. Я, бывало, доставал рубль и торжественно зачитывал: "Государственные казначейские билеты обеспечиваются всем достоянием Союза ССР и обязательны к приёму на всей территории СССР во все платежи для всех учреждений, предприятий и лиц по их нарицательной стоимости". То, что магазины "Берёзка" правом экстерриториальности не пользовались, было несомненно, но вот являлся ли акт покупки в "Берёзке" актом платежа? Некоторые любители крючкотворства это отрицали. Позже я услышал, возможно апокрифическую, историю о том, что однажды Сахаров пришёл в такой магазин, зачитал цитированное выше изречение, запечатлённое на каждом рубле, и потребовал продать ему что-то на эти самые рубли. Легенда утверждает, что растерянный директор удалился посоветоваться с кем-то по телефону и затем распорядился продать Сахарову искомый предмет за нормальные советские деньги. Иногда, впрочем, я доставал 5 рублей и декламировал похожую сентенцию насчёт того, что "государственные банковские билеты обеспечиваются золотом, драгоценными металлами и прочими активами Государственного Банка и обязательны к приему... и т. д. и т. п.". В таких случаях я всегда говорил, что банковские билеты обеспечены хуже, чем казначейские, ибо "всё достояние" СССР включает золото, драгоценные металлы и прочие активы как небольшую собственную часть. Крючкотворам идея эта нравилась, и я обычно удалялся, оставляя их обсуждать бесчисленные её разветвления.

В порту нам вдруг резко захотелось есть, и неудивительно: с прошлой ночи ничего мы не ели... В ответ на наш вопрос проходивший мимо человек в спецовке неопределенно махнул в сторону подъёмных кранов и гор ящиков. И действительно, побродив по этой части порта, мы нашли легкий павильон, в котором, очевидно, располагалась докерская закусочная. Час был неурочный, но румяная раздатчица была на своём посту, читая газету. Нисколько не удивившись нашему потустороннему виду, она показала на доступные всем желающим яства. И вправду, за прилавком на плите стояли две кастрюли. Та, что побольше, была наполнена неопределенного цвета макаронами. В кастрюле поменьше были котлеты и кошка. Кошка довольно брезгливо откусывала от одной из котлет. Она не торопилась и тщательно, как нас всех когда-то учили, пережёвывала пищу. Раздатчица беззлобно махнула рукой в направлении кошки, и та с чувством собственного достоинства отошла немного в сторону. Мы получили по тарелке макарон и по паре котлет ("некусаных", как заверила нас раздатчица). К этому была добавлена бутылка сухого вина, и пиршество началось. Пока мы разливали вино по стаканам, потревоженная нами жизнь вернулась в наезженную колею, и раздатчица и кошка возобновили прерванные занятия.

После бутылки вина "Королевская Звезда Викингов" оказалась ещё прекраснее, и нас неодолимо потянуло в открытое море. И вот мы уже качаемся на катере местной линии, следующем к каким-то бесчисленным станциям Большого Фонтана. Серое море и ослепительные чайки, на лету хватающие куски хлеба, которые швыряют им щедрые пассажиры... Длинные остановки... Становится ясно, что расписание здесь отнюдь не догма, и даже не особенное руководство к действию... А солнце движется и движется по небу, и час нашего отъезда неумолимо приближается... Мы уже и не рады, что заперли себя в этом крошечном, качающемся мирке, да делать нечего...

И вот снова тот же порт, и уже фонари горят, и в трамваях - свет... Короткий визит на Дерибасовскую... Увы... Обычная улица обычного города... И даже кафе "Фанкони", на которое кто-то нам указал, неотличимо от сотен других кафе-мороженых... Да, видимо, не всегда легенды стоит трогать руками... Через 2 года, попав в Варшаву, я не поехал в Томашев, место, где разыгралась печальная драма песни Тувима-Конечного-Демарчик. Не хотелось разрушать очарование фантазии грубым столкновением её с серой реальностью...

По той же улице Пушкина, но теперь при свете фонарей, мы пошли к вокзалу... Собирался дождь, и было невесело. Мне на прощание захотелось купить "Вечернюю Одессу"... У киоска стояла небольшая очередь, и дождь уже стучал по зонтам... Все молчали... Какая-то молодая особа возникла неизвестно откуда и резко устремилась к заветному окошку, даже и не взглянув на всех нас...

- Мадам, - сказала пожилая женщина, стоявшая за мною, - я страшно извиняюсь, но куда же это вы лезете? Уже надо кого-то уважать, или себя, или людей, но кого-то уважать надо...

Девица махнула рукой и ушла по улице, а очередь удовлетворённо загудела... Это "уже надо кого-то уважать, или себя, или людей" потом много лет на всевозможные лады повторялось в Вычислительном центре Академии наук, где я работал... "Вечерняя Одесса", увы, мало отличалась от такой же московской газеты... Если не считать невероятно красочного описания гола, забитого непобедимым "Черноморцем" в чьи-то ворота накануне...

На вокзальной площади мы оглянулись назад, проститься с Одессой... На балконе одного из домов сидел старый человек, явно мой соплеменник, и философски смотрел на всю суету сует, библейски разворачивавшуюся перед его глазами... Ещё один печальный осколок когда-то такого живого мира...

Одесса так и оставалась загадкой. Да и много ли можно узнать о таком городе за несколько часов? В общем, я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса слишком велика...

Мы вернулись поздно вечером в Кишинёв и, как будто никуда не уезжали: та же компания в номере, и взлетает в воздух коробочка, и до слёз смеются учёные мужи... Сколько воды утекло с тех пор в реках во всех краях мира, сколько глаз закрылось навсегда... 



Содержание номера Архив Главная страница