Содержание номера Архив Главная страница


"Вестник" #20(227), 28 сентября 1999

Марианна БАНЬКОВСКАЯ-АЛЕКСЕЕВА (С.-Петербург)

"ЯРКИЕ ВСПЫШКИ" НА ФОНЕ...

(Окончание. Начало см. в "Вестнике" #18(225), 1999)

Ю.К. Щуцкий

Светлым моментом назвал Алексеев появление в 1918 году нового ученика - Юлиана Константиновича Щуцкого (1897-1938), человека, "рожденного к науке, обладающего красотой живого сердца, сочетающего усердие с целой панорамой перспектив". Так говорил о нем Алексеев с самого начала их знакомства, сразу же ставшего дружбой. Через 20 лет, выступая на защите диссертации Щуцкого, Алексеев с особым подъемом и удовольствием перечислил "личные особенности" диссертанта: "энтузиазм, быстрота и широта охвата предмета, основательность, острота критики <...> изобретательность, предприимчивость, ненависть к банальным "дважды два" и к стереотипам, находчивость и остроумие".

Особенно ценил Алексеев способность Щуцкого к обобщению, какому-то особенному, физическому и логическому ощущению целого. "Из всех Ваших увлечений Вы сумели составить свою научную личность в некий синтез, замечательно полносочный, многокрасочный. Из самых различных элементов получился синтез на редкость логический". Об этих элементах лучше всего говорится в "Жизнеописании" Щуцкого, а также в "Записке о научных трудах и научной деятельности Ю.К.Щуцкого", составленной на основе "Жизнеописания", которое и было написано для этой цели по просьбе Алексеева. Не повторяя сказанного в этих работах, приведем несколько к ним иллюстраций. В "Жизнеописании" Щуцкий называет музыку самым сильным увлечением юности - композицию больше, чем исполнительство, причем большая часть музыкальных произведений, по его свидетельству, написана в 1915-23 гг. В фихристе (программе) "Малаки" за период с 1 февраля 1921 года по 25 февраля 1922-го отдельным номером стоит фуга в исполнении Фра-1 (Щуцкого) и Гаджасаны (Е.Э.Бертельса). Поскольку в тех случаях, когда исполнялась музыка Баха, имя композитора обязательно указывалось, на этот раз, скорее всего, имелась в виду композиция Щуцкого. В том же фихристе (сохранился только один, но возможно, были и другие) на первых ролях - и авторских, и исполнительских, и режиссерских - Щуцкий и Васильев, Фра-11 и Фра-2 (часто, во множественном числе, они назывались смешным словом "фры"). Шуточные куплеты-частушки, вроде тех, что исполнялись на вечере Невского, Щуцкий сочинял лихо, по любому поводу. Но кроме стишков у него были поэтические опыты и совсем иного толка, часто трагические. Сам автор, однако, не придавал им серьезного значения (такому отношению, думается, стоило бы поучиться многим нашим поэтам-членам Союза писателей), считая их единственным результатом "овладение поэтической техникой, которую применяю только как переводчик", - писал Щуцкий в "Жизнеописании".

Как нечто "побочное и служебное" оценивал он и свое увлечение живописью, делая, однако, оговорку для занятий иконописной техникой. В семье Алексеевых сохранилась деревянная икона с изображением архангела Михаила - выполненная Щуцким резьба по дереву на рождение сына Алексеевых Михаила2 в 1922 году. Другой образец - выгравированный по дереву рисунок экслибриса для книг из собрания Алексеева.

Еще одним направлением художественных дарований Щуцкого была каллиграфия - Алексеев считал его единственным владеющим этим искусством среди вообще всех китаистов. Дар каллиграфа виден и в том изяществе, с которым он мог писать стилизованным под церковно-славянскую вязь почерком как шуточные посвящения для "Малаки", так и серьезные свои стихи.

Многокрасочный и логический синтез личности, о котором говорил Алексеев, не мог бы состояться без постоянной тяги Щуцкого к самораскрытию, самопознанию. Учение Рудольфа Штейнера открывало для этого безграничные перспективы, и в "Жизнеописании" о глубоком вхождении, проникании в антропософию говорится с щемящей и не подлежащей пересказу искренностью. Для нас важно отметить, что влияние антропософии на научную жизнь Щуцкого не уводило его исследования от неукоснительной исследовательской точности: "нужна... полная и строго научная подготовленность, вся полнота академической науки в ее самом лучшем и самом строгом виде. Вот почему я по мере сил хочу добиться всего, что человеку доступно в строгой и беспристрастной академической науке. Хорошо ли я это делаю, судить не мне, а именно Вам".

О том, каково было на сей счет суждение Алексеева, говорят его записки, характеристики и замечания, которые писались, что называется, по делу и носят соответствующий, то есть деловой характер, но, несмотря на это, в них неудержимо прорывается восторженный голос учителя, влюбленного в таланты своего ученика.

Не следует забывать, что в начале 20-х годов, когда Щуцкий все больше и глубже входил в изучение оккультной истории человечества и тех ее специфических форм, которые были характерны для китайской культуры, а сам себя именовал Фра-мистик, - в те годы отношение властей к увлечениям такого рода уже вполне определилось. О том, как воспринимались средой интеллигентов официальные директивы - антирелигиозные, антицерковные и прочие "анти-", говорит шарж Михаила Кузмина, сохранившийся в архиве И.Ю.Крачковского3: члены Западной и Восточной коллегий "Всемирной литературы" общались тесно и, судя по всему, "азмузиаты" (так окрестил Щуцкий сотрудников Азиатского музея) посещали сборища собратьев-западников в доме #36 по Моховой улице ("в храмине #36 по улице Мхов", шутил Алексеев), а их западные коллеги - заседания "Малаки". М.Кузмин, саркастически изображая "полное согласие" с цензурой, требовавшей заключать в кавычки слова "святой", "святитель", "великосветский", предлагал продолжить этот список и писать в кавычках "религия", "церковь", "священник", "старость", "старушка", "дух", "духи", "духовка" и совершенно не употреблять слов "мистический", "духовный" и т.п., писать с маленькой буквы не только Бог, но и Магомет, Будда, Конфуций, имена всех святых, а также фамилии Мережковский, Бердяев, Лосский, Карсавин. Щуцкий не попал в список Кузмина (хотя для того имелись все основания), очевидно, потому, что не печатал во "Всемирной литературе" своих работ (за исключением переводов: "Из китайской лирики". - Восток, кн. 1, 1922).

Смех помогал, но не спасал. В 1925 году Щуцкий писал В.Л.Котовичу, бывшему ректору Института живых восточных языков, уехавшему в 23-м году в Польшу: "...Вся моя работа, как и прежде, направлена на исследование интеллектуального (вернее, духовного) пейзажа Китая. (В частности, я теперь всецело погружен в изучение буддийской мистики...) Невозможность печатать то, что думается, совершенно убивает желание выражать свои мысли в письменной форме. Поэтому я занимаюсь усиленно накоплением материалов (как это называет ободряющий меня Василий Михайлович)".

"Накопление материалов" привело к переводу и исследованию "Книги перемен" ("Ицзин") - работе, которую Алексеев тогда же назвал научным подвигом, но которая была напечатана (и то с немалыми потерями в тексте!) лишь в 1960 году - через 23 года.

Далеко не всем, даже востоковедам, известно, что "Ицзин" рассматривался как первый необходимый этап, подступ к намеченному пути - серии исследований памятников древней и средневековой китайской философии. При этом особый, можно сказать - личный, интерес вызывали у него, по собственному признанию, сочинения сунских4 неоконфуцианцев: неортодоксальность их онтологических представлений оказалась близкой антропософским взглядам самого Щуцкого.

Путь Щуцкого в науке - еще один (из столь многих!) пример, показывающий, что истинный талант, истинное призвание в условиях тоталитарного режима становятся обреченностью: Щуцкий не мог не исследовать проблемы буддийской и даосской мистики точно так же, как Мандельштам и Ахматова не могли не писать стихи - только такие и никаких других. Читая написанное Щуцким, вглядываясь в его лицо на снимках, - почти всегда с открытой, как бы оказывающей кредит доверия улыбкой (что не мешало ему оставаться человеком глубокой сокровенности, бережения своей духовной сути), - ощущаешь оторопь перед мощью самого феномена независимости подлинной личности от окружающей среды.

Независимость ума и непосредственность души испокон веков почитались главными достоинствами. Юлиан Щуцкий обладал ими в полной и, по условиям времени, трагической мере. Удивительно, как это чувствуется, прямо-таки на слух в любых принадлежащих его перу строках. В 1927 году он пишет Алексееву из Ташкента, где доживала последний год жизни Е.И.Васильева5, высланная из Ленинграда за принадлежность к антропософскому обществу. Содержание письма - мысли по поводу "Введения в синологию", над которым работал в то время Алексеев. Суждения Щуцкого - неожиданные, обостренные до гротеска и при этом открытые и ясные. Хочется привести несколько строк - конец письма, дающий возможность почувствовать их особый ритм, особую музыкальность. "Здесь я живу очень хорошо, очень тихой анахоретской жизнью. Полный отдых. Масса новых зрительных впечатлений. Интенсивное ощущение востока. Это уже безусловно не Россия. Жара умиляет, грею ишиас вовсю".

Пожалуй, именно письма Щуцкого лучше всего передают удивительно гармоничный строй его личности, сочетающей научную и идейную устремленность с душевной ясностью и проникновенностью.

Кроме общности научных - и не только научных - позиций, Щуцкого и Алексеева должна была сближать общая для обоих удивительная открытость, нередко обретавшая форму непостижимой наивности. В 1928 году, после многократных, но тщетных ходатайств о командировке Щуцкого в Японию, Алексеев в очередной докладной записке директору Азиатского музея находит такой аргумент: Щуцкому необходимо ехать, чтобы... вылечить на тамошних грязях свой ишиас, а заодно и собрать нужный для работы материал. Потом он переберется - благо близко - в Китай и там доведет материал до необходимой полноты. Так все просто! Удивительно, как эти умные головы не понимали "жизни".

Более того, именно в умных головах наивность каким-то чудом сохранялась особенно прочно. Может быть, ум вытесняет хитрость - она же осторожность - из черепного пространства и наоборот? В разгар 30-х годов, уже в пасти дракона, Щуцкий мог, придя в институт, сказать во всеуслышание: "Подумайте, какой сон мне приснился - Сталин умер!"

3 июня 1937 года состоялась защита книги-диссертации Ю.К.Щуцкого "Китайская классическая Книга перемен". В речи (отзыве на работу) Алексеев говорил: "...Совершилось впервые в моей жизни таинство прогресса: учитель полностью поучается у своего ученика. ...На старости я сызнова живу!"

24 июля 1937 года - за 9 дней до ареста - Щуцкий пишет Алексееву на дачу, в деревню Большая Ижора. Сам он тоже перевез семью на дачу в Питкелово (там он и будет "взят"), но еще наезжает в город.

"Дорогой Василий Михайлович! Только что отнес на почтамт письмо к Вам, прихожу домой, а на столе новое письмо от Вас. Вот хорошо-то! Рад, что снимки потешили Вас, что и настроение, кажется, пободрее. Дай-то Бог. Насчет пластинок (имеются в виду фотопластинки. - Прим. ред.): советую перейти на пленки..."

Дальше, на двух страницах, - рекомендации по по-воду фотоматериалов и экспозиций (на солнце, в тени). Советует купить экспозиционные таблицы Рэдэна - "Желаю Вам всяческих фотоуспехов и главное - хороший, безмятежный отдых. Привет Наталии Михайловне и ребяткам. Ваш Юлиан".

В "Жизнеописании" Щуцкий писал, что Рудольф Штейнер называл годы, начиная с 1935-го, критическим временем, когда для все большего числа "подготовленных людей" постепенно наступит повторение Мистерии Голгофы - не в физическом плане, а "лишь в сфере самосознания". Хочется верить, что учение Рудольфа Штайнера помогло Юлиану Щуцкому в критическую дату его собственной - и все-таки физической - Голгофы: 18 февраля 1938 года он был "судим" и в тот же день расстрелян. Все повторилось, но не на горе под открытым небом, а в скрытых от глаз подвалах.

Щуцкий писал (в "Жизнеописании"): "Дружба - моя наибольшая жизненная радость". Алексеев (в письме академику В.Л.Комарову): "Арест Щуцкого - моя самая большая боль".

Алексеев не дожил до времен, когда стало возможным опубликование трудов Щуцкого, но, несомненно, верил в их наступление, когда в статье "Советская синология" перечислял все, содеянное Щуцким, не называя "одиозного имени". Однако вряд ли он мог представить себе, что "Книга перемен" выйдет в переводе и за рубежом, а в своей стране будет переиздаваться снова и снова, оставаясь редкостью, за которой охотятся не одни только востоковеды.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Щуцкий не дожил до своего 100-летнего юбилея 60 лет.

Имя Щуцкого - из самых известных востоковедных имен, потому как неразрывно связано со знаменитым "Ицзином". Перевод-исследование "Китайская классическая Книга перемен" Алексеев назвал научным подвигом, но как уже говорилось, сводить к нему содеянное Щуцким было бы ошибкой. Можно сказать: "Ицзин" Щуцкого - это очень много, но это не весь Щуцкий, и наглядным тому подтверждением дожна стать посвященная ему книга, которая готовится к изданию. В нее прежде всего войдут давние, никогда не переиздававшиеся статьи, а также те, что лишь недавно извлечены из архивных захоронений.

Новинками, например, явятся затерявшиеся в архивах, никому не известные переводы с китайского и монгольского, а также стихи Щуцкого - как шуточные, "малакские", так и вполне серьезные. В сборник будут включены и немногочисленные, к сожалению, письма, а также образцы каллиграфии, сохраненные Алексеевым.

Вторую часть книги составят посвященные Щуцкому публикации, среди которых на первом месте - воспоминания его племянницы Марии Николаевны Соловьевой, представляющие собой повесть из отдельных рассказов. Племянница Мака была из тех редких детей, которым не скучны разговоры взрослых, и ее четкая память удержала многое, к чему добавились рассказы матери - Галины Константиновны Соловьевой (Щуцкой), связанной с братом не только родством, но и глубокой созвучностью натур. Дядя Юляка в воспоминаниях племянницы лишь один из персонажей, однако по всему ясно, что голос его звучал камертоном, задавая какой-то поистине музыкальный тон жизни десяти очень разных людей, членов обеих семей - Щуцких и Соловьевых, обитавших в большой, несуразной и холодной квартире #2 в доме #9 по Офицерской, ставшей затем улицей Декабристов.

В целом своде, - хочется сказать: в толпе личностей, составлявших окружение Щуцкого, - много известных имен, лиц мало и совсем неизвестных, но равно участвовавших в создании истинного оазиса интеллигентности. Окружающая действительность-время вползала в этот оазис щупальцами гигантского спрута. 3 августа - день ареста дяди на даче в Питкелово - сохранилось в памяти потрясенной девочки с подробностями, ранящими душу, как кадры Тарковского.

Заключающая повесть Соловьевой глава "Следственное дело #23561" - конспект документов, выданных Марии Николаевне в Большом доме в 1990 году, осмысленных и прокомментированных ею, человеком помнившим и чувствовавшим Юлиана Константиновича. По ее словам, она пыталась "приоткрыть завесу над последней ступенью страшной судьбы", стараясь понять, в чем заключалось "дело" и где "среди цепи лживых документов, надуманных следствием вопросов и ответов могли оказаться подлинные слова Юлиана Константиновича". 45 машинописных страниц читаются как трагический детектив, а вернее - "двадцать четвертая драма Шекспира", одна из столь многих, схожих по сценарию и неповторимых по "действующим лицам".

Сценарий этой трагедии проступает из протоколов допросов Щуцкого, и сводился он к раскрытию в Ленинграде "подпольной анархо-мистической организации "Орден тамплиеров"... Ленинградский НКВД не мог отстать от Москвы, где, согласно обвинительному заключению по "делу" Щуцкого, "НКВД обнаружил и ликвидировал террористическую мистическую анархо-контрреволюционную группу". Стало быть, в Ленинграде надо было найти ее филиал. Таким и стал, по сценарию, "Орден тамплиеров". Средневековые легенды фигурировали в обвинениях в качестве антисоветских и даже "подрывных" текстов - за отсутствием иных "вещественных доказательств", то есть оружия, которое упорно, обыск за обыском, искали в квартирах арестованных. Само чтение этих легенд трактовалось как подготовка к террору.

В разработке сценария, по мнению Соловьевой, участвовали некие полуобразованные старатели, нахватавшиеся того-сего из учебников и романов и смешавшие антропософию с теософией, йогой и прочей "враждебной советскому строю мистикой". Эту мешанину Щуцкий поначалу пытался распутать, будучи не в состоянии осознать, что от него не требовалось ничего, кроме "признаний": кем был завербован, кого завербовал сам - поименно и числом поболе. Тоска видеть попытки Щуцкого объяснить принципы антропософии и анархомистицизма, когда от него нужна была только подпись под протоколом - страницей сценария, конец которого был предусмотрен с самого начала: ЛенУНКВД выполнял план по расстрелам. Идеи анархомистицизма, тамплиерские легенды, несомненно, были близки Щуцкому. Однако Юлиан Константинович - истинный и глубокий антропософ, быть может один из самых преданных последователей Рудольфа Штейнера, и уже поэтому причастность к какой-либо организации анархомистиков, не признававших Штейнера, была для Щуцкого невозможна в принципе.

Мучительно читать, как верный своим антропософским установкам Щуцкий говорит с нелюдью из какого-то другого измерения в мире совсем, как с людьми. Соловьева приводит свидетельство А.Д.Лебедева, друга семьи Щуцких, сидевшего в одной с Юлианом Константиновичем тюрьме, но затем отбывшего ссылку и вернувшегося: "Тяжелее всего было там доверчивым. Надо было протестовать, нельзя было ни в чем надеяться на следователей. А Юлиан говорил чистосердечно, думая, что следователь может его понять". Лебедев рассказывал, что следователь давал ему почитать исписанные Щуцким листы ("это был сущий роман") и недоумевал, зачем надо было писать так много. По мнению Марии Николаевны, - просто для того, чтобы получить передышку: пока пишешь, можешь сидеть. "Роман на многих страницах" - последний плод безотказной - даже в тех условиях не отказавшей Щуцкому - фантазии. Быть может, к нему даже вернулась увлеченность и напомнила те времена, когда он и Васильев, "двое из Атлантов, тайком удравших из могил", творили свои искрящиеся юмором шуточные сценарии, стихи и куплеты. Если вспомнил, дожен был содрогнуться, хотя и не знал ничего о судьбе атланта Васильева. Да и свою собственную мог только смутно предчувствовать - уж слишком невероятной тогда еще должна была казаться сама возможность расстрела за честно высказанные взгляды, далекие от какой-либо политической борьбы. "Роман" не сохранился, во всяком случае, в "деле" его не оказалось. Очевидно, вопреки заверениям Воланда, рукопись сгорела вместе с тоннами бумаг, которым не хватало - и не могло хватить - места в адских канцеляриях НКВД.

Лебедев, видимо, не говорил о конкретном содержании "романа", иначе Соловьева, конечно, привела бы его рассказ. Скорее всего, Щуцкий пытался разъяснить сущность тамплиерства, реабилитировать средневековые легенды с помощью своих пересказов и интерпретаций. Юлиан Константинович оставался самим собой - пока его не окончательно расчеловечили.

Протокол, пишет Соловьева, разумеется, не отмечает, когда происходили так называемые "физические воздействия", но бросающиеся в глаза резкие смены типов показаний говорят о многом. "В "деле", - пишет Соловьева, - не сохранилось "собственных заявлений", но даже подпись на листах протоколов для графолога могла бы многое объяснить. На первом допросе это знакомая рука, с нажимом, размашистые петли у букв, взлетающие окончания, а на втором - в исправлении слова "тамплиерский" переправлено несколько букв и так размазано, что не прочесть. Вряд ли это сделал человек в здравом сознании". У Щуцкого и Лебедева был общий следователь - Манейско, по словам Лебедева, - зверь, на которого зеки писали жалобы даже потом, из лагерей. Он приносил в камеру, в которой сидел Лебедев, протоколы допросов Щуцкого и хвастал: "Один раз тряхнули, он и раскололся".

Булгаковский кентурион Марк Крысобой в своей троглодитской стати не так омерзителен, как помощник начальника 5 отделения 4 отдела УГБ НКВДЛО лейтенант госбезопасности Манейско. Михаил Золотоносов в статье о Шаламове говорит скупо и страшно: "Этот ад - место, где обнаруживается последняя правда о человеке... сдавшийся, безвольный, бессильный раб, у которого удалена всякая способность к протесту... распластанный, способный только подчиняться..."

В 1935 году - в том самом, когда, согласно зафиксированному в протоколе допроса "признанию", он, Щуцкий, был "завербован", - Юлиан Константинович писал в своем "Жизнеописании" уже упоминавшуюся выше провидческую фразу: "Рудольф Штейнер указывал, как на критическую дату в развитии современности, на годы, начинающиеся 1935 годом, когда постепенно и для все большего количества подготовленных людей в духовной жизни произойдет событие такой важности, как Мистерия Голгофы, но на этот раз лишь в сфере самосознания, ибо физически Голгофа нигде и никогда неповторима". Но - повторилась для всех, кому выпало "всходить Голгофою" по стертым ступеням вниз, в подвалы.

Обвинительное заключение, подписанное Щуцким, пышет торжеством победителей, насколько это может выразить сухой, к тому же безграмотный документ. И это при том, что, как отмечено в документе, "вещественных доказательств по делу нет". Прокурор СССР А.Я.Вышинский утвердил обвинительное заключение.

Все повторилось, все было так же, как и в 33-м от Рождества Христова году. Прокурор СССР - Прокуратор Иудеи. Понтий Пилат поднят Булгаковым, по великому принципу "нас возвышающего обмана". Анатоль Франс (см. его "Прокуратор Иудеи") ближе к истине, пусть "низкой": престарелый, греющийся на солнышке Понтий в разговоре с подошедшим патрицием честно пытается вспомнить иудея Иисуса из Назарета, которого когда-то приговорил к казни. Старается, но не может: "Нет, не помню". Андрей Януарьевич Вышинский, занимавший в преклонные годы руководящие посты в МИД СССР, не стал бы даже напрягать свою, как говорят, феноменальную память ради какого-то Щуцкого из Института востоковедения.

Суд 18 февраля 1938 года. "Щуцкий Ю.К. признал обвинение... В последнем слове обвиняемый просил суд дать возможность искупить вину".

Где-то вблизи - и во времени, и в пространстве - писались строки: "А ты бы меня отпустил, игемон, - неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен, - я вижу, что меня хотят убить".

Приговор по ст. 58-8,11 - ВМН (высшая мера наказания. - Прим. ред.). "Приговор приведен в исполнение".

Следующий документ - стандартная справка о реабилитации от 27 марта 1958 года: "Дело прекращено за отсутствием состава преступления". К чему, думается, считать миллионы и спорить о том, сколько этих миллионов было, когда одной этой загубленной жизни достаточно, чтобы проклясть систему, при которой возможно такое.

Мартиролог, который скупо, но все же продолжает печатать "Вечерний Петербург", дошел до 14-й тысячи расстрелянных в 1937-38 гг. и сваленных в рвы на Левашевской пустоши. В опубликованных списках были уже названы 8 имен из 12-ти, помянутых в начале публикации. До Щуцкого очередь еще не дошла, но 14 тысяч - это только начало, и далеко еще до полного перечня тех, чьими останками была заполнена пустошь. Тех, кто не больше нас с вами был повинен в преступлениях и не меньше нас с вами хотел жить. Где-то в сыром земляном мраке таятся меж костей и корней не подлежащие тлению кудри - "непокорные вихры", как писал Алексеев, рифмуя "вихры" и "фры". В те, 20-е.

Проезжая туда-сюда на электричках мимо станции Левашово, не забывайте, люди, преклонить головы.

СТИХОТВОРЕНИЯ Ю.К.ЩУЦКОГО

Гляжусь в себя несметными очами
Планет и лун, и леденящих звезд,
И мчусь в себя всецветными лучами,
Нерукотворный в душу строю мост.
То молнией сгоревший, то свечами,
Я отцветал и наливался грозд
Свершенного мечами и речами.
Минувшее - за мной кометный хвост...
И радуясь, из мировых просторов,
Я падаю, и в солнце правлю лёт,
И прошлое - моя комета-порох
Взрывается снопами, из которых
Проплавленный двойник души встает,
Как отзвук грома херувимских хоров.
Все было. Все дано. Но все идет на убыль.
Премудростью построен - мир упал во прах.
И волю вещества зачаровали трубы,
Звучащие как гром в Божественных мирах.
И демон разложенья, облеченный в грубый
И лживый плащ веществ, забывший о дарах,
Пугает нас - детей, показывая зубы,
И холодом пространств рождает в душах страх.
Но помни, что в уме твоем живут умы
Всех звезд и всех планет, всех солнц, земель и лун.
В терпеньи изучай созвучья вещества,
И в стройном хоре звезд сложи для них слова.
Коснись путей планет, как серебристых струн -
И Свет тогда взорвет равнины тьмы.

СЕРОЕ
(из шуточных стихов для собраний "Малаки")

По средам и по субботам у Азмуза бродит кто-то,
Кто-то в сером.
Демонстрирует за плату и Ангорским делегатам,
И Аскерам.
По средам и по субботам на лице его забота
Бесконечна...
Удрученно и печально бродит в образе Астральном
Безупречно.
По средам и по субботам, прислонив главу к воротам,
Там, где мыши,
Как Мулла на минарете, зазывая тех и этих,
Ждет бакшиша.

Некто в сером - символическая фигура в пьесе Л.Андреева "Человек", которая была у всех на слуху. Но кроме того "серое" - это тот общий "совдеповский" фон, а также и цвет одежек большинства людей, включая сотрудников Азиатского музея (Азмуза).

Очевидно, по средам и субботам экскурсии по выставкам АМ оплачивались особо, давая редкую возможность получить кое-какой "бакшиш" (то есть могарыч, "приварок").

Аскеры - турецкие солдаты.

Ангора - древнее название Анкары.

Возможно, что поводом для стихотворения послужил визит в АМ какой-нибудь турецкой делегации, или же культпоход красноармейцев-среднеазиатов. Но абсолютно четко ассоциируется с самим Щуцким "образ Астральный", и, конечно же, это его "глава", прислонена к воротам, за которыми - "мыши"... Мыши, как черный пудель при Мефистофеле. Или как символ обобщенного "серого", как мета подвала, из которого нет возврата к жизни и к свету.


1 Фра - акф, от латинского акфеук - брат. Такое звание давалось в Италии членам монастырской общины или нищенствующего ордена.

2 Михаил Васильевич Алексеев (1922-1942) - сын В.М.Алексеева, брат М.В.Баньковской, погиб на фронте.

3 Крачковский Игнатий Юлианович (1883-1951) - арабист, академик РАН (1921), заведующий арабским отделом Азиатского музея.

4 Сун, сунская династия, сунский период истории Китая - с 960 по 1279 г. н.э.

5 Е.И.Васильева (по мужу), она же Дмитриева (1887-1927), известная поэтесса, стихи которой публиковались под именем Черубины де Габриак. И псевдоним, и известная мистификация (или, говоря современным языком, "розыгрыш"), связанная с творчеством Дмитриевой, были сочинены Максимилианом Волошиным.


Содержание номера Архив Главная страница