Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #19(226), 14 сентября 1999

Яков ЛИПКОВИЧ (Кливленд)

НА СВОЮ ГОЛОВУ, НА СВОЮ БЕДУ

ОДЕССА

Нашему курсу не повезло: он прочел всего с десяток лекций, не больше. Но странное дело, других профессоров я основательно перезабыл, а вот его - помню. Помню все - и как он стремительно входил в аудиторию, и как потирал замерзшие руки, и как хорошо улыбался. Нам все нравилось в нем. Мы занимали места задолго до его появления. Кроме нас, послушать лекцию приходили старшекурсники и ребята с других факультетов - физики, химики, математики. Аудитория всегда была заполнена до отказа. Сидели даже на подоконниках, в проходах, стояли, вытянув шею, у дверей. И за спиной у него тоже был народ. С первой же фразы - иногда шутливой, иногда раздумчиво-серьезной - он овладевал вниманием всего зала. Слушали, затаив дыхание. Это был праздник мысли - свободной и раскованной. И не потому ли так запомнились его лекции?

Много лет назад в журнале "Аврора" с воспоминаниями о Григории Александровиче Гуковском, погибшем в сталинских застенках, выступила его дочь - писательница Наталья Долинина. Перед нами - его бывшими студентами - выдающийся ученый предстал в еще одной ипостаси - мудрого отца и тонкого воспитателя...

Естественно, я прочел их с огромным интересом, но одна страничка оттуда особенно привлекла мое внимание. Привожу ее в сокращении: "Во время войны вместо "чести фамилии" (одна из сдерживающих формул, которую полушутя, полусерьезно использовал в своих отношениях с дочерью Г.А.Гуковский. - Я.Л.) стала привлекаться тетя Виктория. Чья она была тетя, я так и не выяснила, может быть, моего отца, а может, его отца. У деда было столько сестер, что среди них вполне могла оказаться и тетя Виктория. <...> Недавно я обнаружила тетю Викторию в книге Юрия Трифонова "Нетерпение". <...> Пятнадцатилетней гимназисткой она влезла на фонарный столб и произнесла революционную речь, за что была выслана, и в ссылке повесилась..."

Виктория Гуковская... Волей случая я знал о ней, по-видимому, больше, чем ее внучатая племянница. Именно внучатая племянница. 24 июля 1878 года, когда произошли события, описанные Юрием Трифоновым, Виктории Гуковской было всего 14 лет. Даже меньше - до круглой даты ей не хватало 12-ти дней...

Занимаясь в течение многих лет Дмитрием Лизогубом, одной из самых загадочных фигур российского революционного движения, прототипом героев сразу двух произведений Л.Толстого - Крыльцова ("Воскресенье") и Светлогуба ("Божеское и человеческое"), я то и дело сталкивался с материалами так называемого процесса 28-ми в Одессе. Кончился он, как известно, пятью виселицами. Кстати, пристрастие к этой роковой цифре у русских царей поразительно: декабристы, первомартовцы, пятерка во главе с Александром Ульяновым. И здесь тоже пятеро: Лизогуб, Чубаров, Давиденко, Виттенберг, Логовенко. Среди 28-ми была и 14-летняя девочка из Одессы, осужденная вместе со взрослыми. Она была первым и, возможно, единственным подростком в старой России, оказавшимся на скамье подсудимых в политическом процессе.

"Это была, - вспоминает в журнале "Былое" А.Фрейденберг, - очень красивая, чрезвычайно симпатичная девочка, светлая блондинка с золотистыми косами, с прелестными умными голубыми глазами и большим темпераментом. У нее были редкие способности ко всем предметам. И она делала значительные успехи как в науках словесных, так и в математике. 13-ти лет она, можно сказать шутя, прошла весь курс гимназии, и я уверен, что если бы обстоятельства благоприятствовали, из нее могла бы выйти выдающаяся женщина. При этом она отличалась редкой добротой и отзывчивостью, любила поэзию и музыку".

И вот эта очаровательная девочка начинает почитывать запрещенную литературу. Горячие споры и разговоры... нет, нет, не о судьбе еврейского народа, о его страданиях и надеждах, а все о том же русском народе находят отклик в ее порывистом и чутком сердце. Дальше - больше. В один, как говорится, прекрасный день она решает, по примеру полюбившейся ей Веры Павловны из романа Чернышевского, уйти из дому, стать профессиональным революционером. Вместе с ней такое же дикое решение принимают еще 8 еврейских девушек и юношей. Они снимают где-то на Молдаванке, подальше от недобрых взглядов, большую комнату и поселяются там. Чтобы окончательно порвать с прошлым, Виктория отрезает свои чудесные косы, раздает бедным свои лучшие платья...

А теперь давайте мысленно перенесемся в Одессу 1878 года. Жаркий летний день. По Приморскому бульвару фланирует нарядная публика. Быстрой и легкой походкой проходит девочка в мужском пиджаке и мужской сорочке. На голове у нее широкополая клеенчатая шляпа, под которой пылают огненно-рыжие, коротко остриженные волосы. Выглядит девочка старше своего возраста - ей можно дать и шестнадцать, и семнадцать, и даже восемнадцать. Не было человека, который бы не остановил на ней осуждающего или недоуменного взгляда.

- Посмотрите на эту еврейку, - слышит она за своей спиной. - Ни стыда, ни совести. Если сейчас они ведут себя так, что же будет потом?

Девочка не отвечает на недружелюбные реплики праздной толпы, она торопится на Гулевую улицу, туда, где в здании военно-окружного суда решается судьба революционера Ивана Ковальского и его товарищей.

Очевидцы рассказывают:

"Около двух часов пополудни суд удалился на совещание... медленно и тревожно... ползли минуты и часы... день сменился вечером... на улице стало темно, когда в зале суда поднялось движение: это наконец вышел суд из совещательной комнаты... По окончании чтения приговора кто-то... крикнул нам, что Ковальский приговорен к смертной казни: крик был подхвачен некоторыми другими и в особенности 14-летней девушкой Викторией Гуковской, пронзительный голос которой зазвучал над всей улицей, как бы призывая к протесту: "Ковальскому смертная казнь! Ковальскому смертная казнь!" Крик подхватывается, несется по всей площади и сменяется возгласами: "Долой палачей! Долой смертную казнь! Убийцы! Мерзавцы!" (С.Лион).

"Когда я выбежала на улицу, там уже работали казаки и конные жандармы с шашками наголо. Они скакали по тротуару, очищая его" (Г.Чернявская).

Сыщики, которые так и шныряли весь день в толпе, давно заприметили Гуковскую. Как только казаки стали разгонять толпу, Виктория была задержана и отведена в трактир "Китай", находившийся как раз напротив суда. Ее запирают в отдельной комнате. Но отчаянная девушка незаметно вылезает в окно...

А ночью начались поголовные аресты всех подозрительных. О каждом задержанном одесские власти ежедневно докладывали непосредственно министрам в столицу. И вдруг осечка. В очередном представлении одесского прокурора Евреинова министру юстиции Набокову (дедушке классика двух литератур) говорилось: "Имеются достоверные указания, что девица Гуковская... возбуждала толпу к восстанию и бунту, но... успела скрыться и до сих пор не разыскана..."

Гуковскую ищут по всей Одессе, идут дни, недели, уже арестованы Лизогуб, Чубаров, Попко и другие участники будущего процесса 28-ми, а Гуковская как сквозь землю провалилась.

Но среди задержанных нашелся предатель. Это был некто с благозвучной фамилией Суворов. По его подсказке людей арестовывали прямо на улице. 14 августа он лицом к лицу столкнулся с Викторией. Об ее аресте прокурор Евреинов незамедлительно доложил своему министру: "...Дочь аптекаря... Виктория Гуковская, не окончившая женской гимназии, молодая девушка 14 лет. При задержании оказалось, что рыжие волосы ее выкрашены в черный цвет..."

Потянулись долгие тюремные дни.

Страдая от одиночества, девочка принялась донимать начальство прошениями. В одном она просила разрешения писать письма, в другом - увеличить время прогулок, в третьем - чтобы ей позволили сфотографироваться и послать родителям фотографию. Особенно непочтительным, я думаю, должно было показаться ее прошение на имя нового одесского градоначальника генерала Гейнса. Оно стоит того, чтобы привести его целиком.

"Содержась в тюремном замке, не имею никаких книг для чтения. Прошу Ваше превосходительство прислать мне книги, если у Вас есть свободные..."

К счастью, генерал Гейнс, человек умный и незлой, в меру своих возможностей старавшийся облегчить участь заключенных, по-видимому, сделал вид, что не заметил фамильярного тона письма - послал девочке книги из собственной библиотеки.

Книги - книгами, а многомесячное пребывание в тюрьме не могло не сказаться на здоровье девочки, на ее психике. Она часто болеет. Иногда неделями бывает в подавленном настроении.

К этому времени относится донесение одесского полицмейстера одесскому градоначальнику: "...содержащиеся в тюремном замке политические арестанты Ефим Пыляев и Виктория Гуковская, первый три дня не желает принимать никакой пищи, а последняя заявила, что повесится. Хотя со стороны смотрителя приняты меры по воспрепятствованию Гуковской совершить самоубийство, тем не менее считаю долгом донести о вышеизложенном Вашему превосходительству..."

По-видимому, уже тогда Виктория допускала мысль, что есть и такой способ протеста или выхода из тупиковых ситуаций...

А тем временем полным ходом шло дознание. С ним спешили. Ему придавали большое значение в связи с ожидавшимся приездом царя.

Итак, суд должен был состояться в мае 1879 года. Дело подлежало слушанию в особом присутствии Одесской судебной палаты с сословными представителями. При таком составе суда еще можно было рассчитывать на какую-то объективность. К тому же прокурор судебной палаты Евреинов был человеком очень порядочным. Не способным на подлость. Весьма любопытно его представление уже упомянутому мною министру юстиции Набокову по поводу задержания С.Лиона:

"...задержан студент Новороссийского университета С.Лион, при котором оказался револьвер, и два лица свидетельствуют о том, что они признают в нем одного из тех, кто стрелял в войска, но к показаниям таких лиц следует отнестись с особой осторожностью, так как оба они сыщики..."

Но тут обстановка в Одессе да и по всей стране резко изменилась. 2 апреля 1879 года прогремел выстрел Соловьева. Царь был на волоске от гибели. На большей части западной и южной России было введено военное положение. Вновь назначенный временным одесским военным генерал-губернатором Тотлебен приказал передать дело 28-ми из ведения судебной палаты в военный суд.

И уже утром 25 июля 1879 года началось слушание дела 28-ми. Заседание суда происходило на этот раз не в здании военно-окружного суда, а в казарме #5 под усиленной охраной армейских подразделений и жандармов. В знак протеста против всех этих строгостей большинство подсудимых отказалось не только от назначенных им защитников, но и вообще от всякого участия в судебной процедуре.

Ни в чем не отставать от взрослых решила и Виктория. Вот ее ответы на вопросы председательствующего суда полковника Яковлева.

* * *

Председатель. Ваше имя, отчество и фамилия?

Подсудимая. Для этого я прошу пользоваться протоколом, составленным на предварительном следствии.

Председатель. Но вы здесь должны ответить на мой вопрос.

Подсудимая. Я вообще отказываюсь от этого суда.

Председатель. Суд должен знать, кто вы такая, как ваше имя.

Подсудимая. Так как моего метрического свидетельства, очевидно, недостаточно, то прошу суд определить мне сколько угодно лет.

Председатель. А вы сами знаете, сколько вам лет?

Подсудимая. Во время совершения преступления (вряд ли она сама назвала преступлением свое участие в уличных беспорядках. Скорее всего, это отредактировано секретарем суда. - Я.Л.) мне по метрическому свидетельству было 14 лет (округлила-таки! Но в большую сторону, чтобы, не дай Бог, не подумали, что просит снисхождения по возрасту. - Я.Л.).

Председатель. Какой вы веры?

Подсудимая. Еврейской.

Председатель. Кто ваш отец?

Подсудимая. Аптекарский помощник.

Председатель. Где вы воспитывались?

Подсудимая. В гимназии Матео.

Председатель. Из какого класса вышли?

Подсудимая. Из третьего класса, но потом держала экзамен в Мариинской гимназии.

Председатель. Поступили вы туда?

Подсудимая. Нет, не поступила.

Председатель. Почему?

Подсудимая. Не знаю, почему - верно потому, что не приняли. Вообще, я отказываюсь от дачи показаний на суде, а также отказываюсь от защиты...

Председатель. Садитесь.

Подсудимая оглядывает публику, оборачивается к своим товарищам и смеется.

Председатель. Подсудимая Гуковская, приглашаю вас сидеть спокойно, не огладываться, не разговаривать и не смеяться... (Прямо как в классе во время урока. Добрый, но строгий учитель делает замечание ученице. - Я.Л.).

* * *

Поведение Виктории почти целиком определяется чувством товарищеской солидарности. Она хочет быть похожей на взрослых подсудимых.

И приговор был предельно суровым. Все подсудимые были признаны виновными и приговорены к смертной казни через повешение. Принимая, однако, во внимание смягчающие обстоятельства, суд возбудил ходатайство перед генерал-губернатором о замене двадцати трем подсудимым казни каторгой и ссылкой на поселение в отдаленные места Восточной Сибири.

КРАСНОЯРСК

Так уж вышло, что к работе над красноярской частью очерка я приступил спустя 8 лет после первой, одесской. Давно не было в живых Натальи Долининой, с которой у меня еще со студенческих лет установились добрые приятельские отношения. Именно ее первую, как внучатую племянницу моей героини, я когда-то познакомил с изначальной рукописью. Как я и ожидал, большинство фактов, приведенных там, были для нее внове. Особенно ее поразило то, что в наших архивах сохранилось столько различных сведений о ее, как ей казалось, мифической тете.

Вернулась рукопись без единой поправки. С готовностью откликнулась Наташа и на другую мою просьбу - разыскала в семейном архиве чудом уцелевшую при обысках и изъятиях фотографию Виктории Гуковской, как раз ту самую, которую во время войны в педагогических целях демонстрировал Григорий Александрович. В какой-то степени снимок дает представление не только о внешности, но и характере моей героини. Девочка действительно выглядела старше своих лет. Ее мрачное, неулыбчивое лицо как бы несло на себе печать близкой трагедии.

Много переменилось с тех пор и в посмертной судьбе самого Григория Александровича, ставшего в разгар борьбы с космополитизмом жертвой сталинского антисемитизма. Он официально признан одним из корифеев российского литературоведения. Как ни в чем не бывало переиздаются его книги.

А теперь самое время вернуться к Виктории, которую, как помнят читатели, мы оставили в одной из камер Одесского тюремного замка. Опасаясь за здоровье и жизнь девочки, ее родители еще до суда пытались разжалобить Тотлебена. Сперва они взывали о помиловании, а потом, осознав, что на это рассчитывать нечего, стали просить о смягчении будущего приговора - умоляли отправить ее не в Сибирь, а куда-нибудь поближе. Однако Тотлебен не собирался идти на уступки.

Поначалу я еще сомневался, знали или не знали судьи, что выносят суровый приговор несовершеннолетней девочке. Оказывается, знали. В одном из дел я обнаружил метрическое свидетельство Виктории. Девочка родилась 17 августа 1864 года. Приговор был объявлен 5 августа 1879 года, когда ей до 15-ти лет не хватало 12-ти дней.

После приговора Фанни Гавриловна Гуковская, мать Виктории, пишет одно прошение за другим. Она просит, чтобы ей разрешили сопровождать дочь. Одако положение ее осложняется тем, что на руках у нее еще двое малолеток - 3-х лет и 7-ми месяцев...

В Иркутске, являющемся административным центром Восточной Сибири, осужденных разлучили друг с другом, разбросали по разным каторгам и ссылкам. Было определено и место постоянного поселения Виктории - село Частоостровское, вблизи Красноярска.

В Красноярской пересыльной тюрьме девочка заразилась сыпным тифом, и ее в тяжелейшем состоянии доставили в городскую больницу. Несколько недель она находилась при смерти. Но едва только она пошла на поправку, как ее тут же "водворяют на жительство, - как говорится в одном из документов, - в село Частоостровское". Там она, по заключению врачей, "постоянно страдает нервными припадками, одышкой, сердцебиением, тоской..."

В сентябре 1860 года девочку снова в тяжелом состоянии доставляют в городскую больницу. Врачи ставят диагноз: возвратный тиф. Один за другим умирают больные, находившиеся в ее палате. Но Виктория, вопреки всем прогнозам, поправляется. Правда, выходит она из больницы вконец истощенная и ослабленная.

По ходатайству лечащих врачей ее до полного выздоровления оставляют в Красноярске.

Но вот каким-то образом до местных властей доходят сведения о том, что новая ссыльная все чаще и чаще заводит разговоры о побеге. И снова в полицейских донесениях начинает склоняться ее имя. Енисейский гражданский губернатор пишет на имя генерал-губернатора Восточной Сибири конфиденциальное письмо, в котором поведение Гуковской характеризуется как опасное и возмутительное. Ответ из Иркутска не заставил себя долго ждать. В нем предлагается отправить Викторию Гуковскую и еще двух провинившихся в чем-то ссыльных в Туруханский край, одно из самых мрачных и страшных мест Восточной Сибири. Да, да, в тот самый Туруханский край, куда потом упекут одного распрекрасного грузина.

К счастью, красноярские власти не торопятся с отправкой. То ли ждут начала навигации, то ли подхода новой партии ссыльных, направляемых в Туруханск. А тут еще подоспело заключение красноярских врачей, освидетельствовавших девочку.

"Гуковская, - записано в этом документе, - нуждается в постоянном врачебном пользовании и постоянном уходе и может быть поселена только там, где это возможно, т.е. в городах..."

Полностью игнорировать это заключение врачей власти уже не могли...

Но до весны Виктории Гуковской не суждено было дожить. 1 марта 1881 года ее не стало. По странному совпадению она покончила с собой именно в тот день, когда в далеком Петербурге, о чем еще в Сибири никто не знал, взрывом бомбы был убит царь Александр Второй...

Есть три версии гибели девушки. По одной из них, она повесилась, по другой - бросилась в Енисей. Последнее утверждал в своей книге "Записки революционера" князь Кропоткин.

С третьей версией я познакомился совсем недавно. По семейным преданиям, приведенным в школьном сочинении внучки Натальи Далининой - Киры, "Виктория вернулась в Одессу, вышла замуж за видного юриста Исаака Абрамовича Хмельницкого и стала матерью пятерых детей..."

Разумеется, из всех версий наиболее привлекательна третья. Сколько уже было таких историй, когда сосланные в Сибирь имитировали самоубийство, а сами тайком возвращались в Россию. На эту версию работают и постоянные разговоры о побеге, которые вела Виктория. С помощью матери и друзей она вполне могла добраться до родной Одессы.

В связи с третьей версией по-иному я взглянул и на сохранившуюся в Красноярском краевом архиве переписку по поводу вещей девочки, оставшихся после ее мнимой, как хотелось бы думать, смерти. Их потребовал вернуть отец Виктории. Уж очень подозрительно спокойны и деловиты, как будто бы и не произошло беды, его прошения.

А с вещами, действительно, случилось нечто странное. После смерти Виктории они были переданы в цейхгауз полицейского управления, где и сгорели во время пожара в ночь с 17 на 18 апреля 1881 года. До нас дошла их подробная опись. Невозможно равнодушно читать ее. За каждой вещью виделся человек.

Вот этот список.

Уже давно нет ни девочки, ни ее вещей, а описание живет...

Но ведь тогда могло быть и так - сама уехала, а вещи, часть вещей, чтобы ввести в заблуждение стражей, оставила?

Увы, сперва пришлось отказаться от версии П.Кропоткина, потом от семейной легенды. П.Кропоткин, судя по всему, спутал: в 1891 году в Швейцарии, в местности Рисбах, неподалеку от Цюриха, утонула другая Гуковская. Звали ее Софья, и она была дальней родственницей Виктории...

Не подтвердилась и семейная легенда. Просто в одно время жили две Виктории, одна - наша героиня, другая - ее более везучая родственница.

Чтобы внести полную ясность в судьбу Виктории, приведем отрывок из воспоминаний ссыльного Ивана Белоконского, который жил в одном доме с нашей героиней:

"...1-го марта 1881 г. повесилась Витя Гуковская. Последнее бедствие совершилось в моей квартире... Как сейчас помню, 1-го марта была великолепная погода... Я, Валерия Николаевна (невеста Белоконского. - Я.Л.) и Витя пошли гулять на Енисей, где бегали и катались на льду. Витя была весела и жизнерадостна... Затем я и Витя вернулись домой, а Валерия Николаевна, по обыкновению, направилась в тюрьму на свидание. Прийдя на квартиру, Витя прошла в свою комнату и заперлась, а я стал что-то писать. Как вдруг, не зная почему, меня поразила жуткая тишина, хотя всегда Витя запиралась и тихо сидела в своей комнате. Я употребил все усилия, чтобы побороть необъяснимое волнение, но не мог этого сделать... Решили заглянуть в окно Вити, выходившее в палисадник. Взглянули и замерли!.. Витя, поджав ноги, висела на полотенце, прикрепленном к крюку!.. Не помня себя, мы бросились в комнату... Смиренко рванул дверь, которая отворилась, и мы еще теплою высвободили несчастную из петли... Но, увы, ничего нельзя уже поделать - Витя скончалась..."

Конец по тем временам не столь уж и редкий. Если составить мартиролог всех евреев, участников революционного движения в России, и прежде всего тех из них, кто не выдержал унижений и тягот сибирской ссылки, покончил с собой на каторге и в тюрьмах, умер на этапах от голода, холода и болезней, то можно только развести руками: зачем и куда, куда нас несло?

А было Виктории Гуковской тогда всего 16 лет и 6 месяцев, и она легко могла дожить, правда, не на радость себе, на беду, до 30-х, 40-х и даже 50-х годов нашего века. Дожить до бабьих яров, освенцимов, сталинских лагерей смерти, показательных и тайных расстрелов и еще многого, многого другого, что выпало на нашу долю...


Содержание номера Архив Главная страница