Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #19(226), 14 сентября 1999

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

ЭЛЛА БОБРОВА: СИЛУЭТ

В нашем писательском клубе редко теперь появляются новые лица. Все мы давно знаем друг друга, успели примелькаться. И когда на встрече с редколлегией "Нового журнала" в прошлом году появилась "новенькая", она сразу привлекла к себе внимание. Это была женщина того возраста, который принято называть "элегантным". Что интересно - она в точности соответствовала этому определению: блуза с рюшами, жемчужное колье, голова в аккуратно уложенных седых буклях. Я любовалась незнакомкой абстрактно, не утруждая себя догадками, как эта экзотическая птица залетела в наш демократический клуб. Голос у гостьи вполне соответствовал ее внешности: он был тихим, мелодичным, а вполне современная речь таила отголоски времени, которое принято называть "царским". Она читала стихи, но почему-то не свои, а Кленовского, в творчество которого была влюблена. Дух этого эмигрантского поэта, мне, к сожалению, незнакомого, незримо присутствовал всюду, где была эта женщина, поэтому пусть читатель не удивляется частому упоминанию его имени в этой статье.

- Помните тот вечер? - спросила меня Элла Ивановна, когда я спустя год разыскала ее в Торонто, - как я тогда оскандалилась!

"Скандал" заключался в том, что Эллу Ивановну попросили все-таки прочитать что-нибудь свое, и она начала читать стихотворение, посвященное Кленовскому, но забыла и сбилась.

- В "Новом журнале" была помещена моя публикация переписки Кленовского с Пуниным, - объяснила она, - и мне казалось более уместным прочитать именно его стихи, тем более, что он очень любил "Новый журнал".

Более уместно - в этой фразе вся Элла Боброва с ее старомодной тактичностью и уважением к чужому мнению.

"Более уместно" восхищаться другими, помогать им, оставаясь в тени. "Более уместно" отказаться от чести прочесть лекцию о том же Кленовском в Университете Сиракуз, предложив вместо себя якобы более компетентного коллегу. Можно было оставить пасынка на руках у бабушки и дедушки, вместо того чтобы тащить его за линию фронта под обстрелом и бомбами, но Элла Ивановна сочла "более уместным" взять мальчика с собой. Она объяснила это так:

- Игорь смотрел на меня такими глазами, какими, если помните, смотрел Сережа в фильме Бондарчука. И я не выдержала и сказала: "Собирайся!"

Можно было официально занять место главного редактора канадского журнала "Современник", но Элла Ивановна, будучи редактором де-факто, сочла "более уместным" уступить это место человеку, который в этом нуждался больше, чем она. И тем, возможно, спасла ему жизнь.

Не слишком утомляя читателя, этот ряд можно было бы продолжить Вместо того чтобы последовать за любимым человеком после многих лет женского одиночества, Элла Ивановна сочла "более уместным" остаться с сыном, который переживал семейную драму. Мужем Бобровой известный музыкант, композитор и дирижер Леон Цуккерт официально стал лишь в 1969 году, а познакомились они и полюбили друг друга в 1954 году. Пятнадцать лет прошли в ожидании коротких встреч и бесконечной переписке. Сотни писем шли в Торонто со всех концов мира, обратный поток устремлялся из Торонто.

- Вы никогда не публиковали эти письма? - спросила я, - ведь это должно быть очень романтично.

- Что вы, - смутилась Элла Ивановна, - ведь это очень личное.

Леон Цуккерт умер в 1992 году. Элла Ивановна свято чтит его память и пропагандирует его музыкальное наследие. Письма так и не увидели света, но остались стихи, этими письмами вдохновленные.

Ты никогда так долго не молчал.
Письма я не ждала еще так страстно;
и, наступая, угрожает властно
меня увлечь сомнений мутный вал.
Как от него мне без тебя спастись,
через пороги лет и расстоянья,
крутой тропой, в безрадостных скитаньях
огонь, тобой зажженный, пронести?..
Придет письмо, и станет так светло,
как будто нет и не было разлуки:
через моря протянутые руки
несут мне письма, ласку и тепло.
И в их мозаике из ярких слов
встает твой образ милый вновь и вновь.

По сути, весь сборник "Я чуда жду", откуда взято это стихотворение, - обазчик классической любовной лирики - жанра, давно вышедшего из моды в наши дни.

Больше всего поражает в этой женщине ее непоказная скромность в сочетании с неброским - не побоюсь этого слова - героизмом. Когда в 1937 году, в Ворошиловграде, в разгар строительства нового дома, арестовали и увели ее отца, Элла стала во главе семьи. Вся ответственность за судьбу осиротевших матери, сестры, братьев легла на ее хрупкие плечи. Они сообща достроили дом, насадили сад, вырыли колодец: всё ждали, что вернется отец, но он так никогда и не вернулся. "За что???" - на этот вопрос Элла так и не смогла ответить, как не смогла ответить на сотни других, которые задавала ей жизнь. Зачем надо было рыть окопы и готовиться к боям за каждый дом, если Ворошиловград был сдан без единого выстрела?.. Зачем нужно было за три дня до этой бесславной сдачи отправить пешком из города всех мужчин от детей до стариков, чтобы они полегли в поле, скошенные пулеметными очередями мессершмидтов на бреющем полете?.. Вместе со всеми, повинуясь приказу, ушел и Николай Бобров, первый муж и первая любовь моей героини, оставив на ее руках двух детей от первого брака и трехлетнюю дочку Нору. Он выжил, но его жена много десятилетий считала себя вдовой.

Немка по крови, украинка по рождению, Элла Ивановна с детства знала три языка: русский, украинский и немецкий. В Германии, в лагерях перемещенных лиц, куда ее забросила война, она изучила английский так, что в Канаде, куда она в 50-м году перебралась с двумя детьми (старшая дочь осталась с родителями мужа), она смогла найти работу. Ее второй муж долго жил в Аргентине и знал в совершенстве испанский язык - Элла выучила испанский: не могла же она молчать в спорах, которые ее муж затевал с местными жителями, когда они бывали в Испании. Потом настал черед французского. Она овладела им достаточно, чтобы свободно читать любовные романы. Так незаметно для себя она стала полиглотом. Я не могу удержаться от соблазна процитировать ее слова о языке: "Язык - это чудо. Это, по-моему, самое непостижимое чудо человеческого разума".

Наше заочное знакомство не было обоюдным: в последние годы Боброва не печаталась в "Новом русском слове", и мне ее имя не было знакомо. Но она оставалась читателем этой газеты, которой я отдала 20 лет жизни в эмиграции. Верная своей привычке переоценивать чужие достоинства, она во время мимолетной встречи в писательском клубе сказала мне несколько лестных слов и подарила две свои книжки.

- С того момента, как вы мне позвонили (в Торонто. - Б.Е.), я не спала целую ночь. Пила молоко с медом и все разговаривала с вами и читала вам стихи.

Двухчасовая беседа была зажата между неотложными делами и встречами. Накануне торжественно отпраздновали юбилей подруги моей студенческой юности - ради чего я и прилетела в Торонто, - и я с ужасом почувствовала, что роняю диктофон.

- Я вас заговорила, - спохватилась Элла Ивановна, - останавливайте меня, прошу вас. Я сейчас сварю вам кофе.

Она споро хлопотала на кухне, легко взлетала вверх по лестнице - тоненькая, изящная, в сиреневой блузке с жабо - и без умолку говорила. Дочь живет в Сингапуре, сын тоже не рядом, многочисленные родственники, их дети и внуки рассеяны по белу свету, муж умер, многие из друзей-ровесников и подруг тоже переселились в мир иной. Одиночество в старости - удел даже очень общительных людей, а Элла Ивановна от природы была наделена этим редким даром - даром человеческого общения. Ее монолог, который мне с трудом удавалось направлять в русло, был не о себе, любимой, - о людях: о родных, друзьях, детях, родственниках, сослуживцах, солагерниках - о тех, с кем свела ее судьба во время жизненных странствий. Любовь эта была взаимной. Если бы не помощь людей, Элла с детьми вряд ли выжила бы в это страшное время. Мне неудобно было спросить, сколько ей лет, но она, угадав мои мысли, сказала без тени кокетства: "Мне 88 лет".

О жизни Эллы Ивановны Бобровой можно было бы написать целый приключенческий роман, если такой роман не был бы уже написан... ею самой. Вернее, не роман, а повесть, но не в прозе, а в стихах ("дьявольская разница", - заметил по этому поводу Пушкин). Сходство усугубляется еще и тем, что повесть написана онегинской строфой. Это новшество многим поначалу казалась чрезмерным, но впоследствии даже самые суровые критики приняли и полюбили "Ирину Истомину". Отнюдь не падкий на комплименты Андрей Седых - знаю это по собственному опыту - написал ей, прочтя повесть: "Я никогда не читаю того, что мне неинтересно или не нравится. Читал я ваши очень хорошие, простые и звучные стихи с громадным удовольствием, и все думал "Так вот она какая!"

"Мне особенно нравится, что Вы, взяв классическую строфу, сумели заставить ее звучать по-новому... Это оригинально и смело - новое вино в старые мехи". Это отзыв Ирины Одоевцевой, чьим биографом впоследствии стала Элла Боброва.

А Юрий Терапиано нашел слова, которые мне кажутся принципиально важными в оценке новаторства Э.И.Бобровой: "Нужна немалая смелость, чтобы судить "за" и "против", описывая сложную и противоречивую психологическую ситуацию эпохи Второй мировой войны".

Повесть писалась по горячим следам войны, но вышла отдельным изданием в Канаде только в 1967 году. Она была переведена на основные европейские языки и вернулась на родину 30 лет спустя, в 1997 году, не утеряв ни художественной силы, ни политической остроты. Написанная на основании собственного, не заемного опыта, она тем не менее вышла за рамки "беженской эпопеи". Она отразила реалии этого трудного времени: сталинский террор, страх, гнавший людей на Запад (советская власть не прощала семьям репрессированных, оставшихся под немцами); трагическое положение Ди-Пи, попавших в советскую зону оккупации, вживание в новую культуру.

Напомню одно немаловажное обстоятельство: повесть, разоблачающую не только сталинизм, но вообще тоталитаризм как форму государственного правления, написала вчерашняя студентка, советская служащая, комсомолка, активистка, общественница, воспитанная в коммунистических традициях. Освобождение от "ставших догмами идей" произошло не сразу и не легко, но имеющий глаза да видит, имеющий уши да слышит: за войну и послевоенные скитания Элла прошла такие университеты, которые и не снились основоположнику социалистического реализма.

"Ирина Истомина" надолго закрыла автору путь на родину, образовав вокруг нее персональный железный занавес. Посетить СССР Боброва смогла только с перестройкой, в 1989 году. Она разыскала всех родных и близких, которых жизнь раскидала по городам и весям, нашла пережившего лагерь брата Рудольфа, уцелевшего в войне на Кавказе мужа Николая, собрала весь клан во Фрунзе (Бишкеке) и устроила пир на весь мир.

К этому времени Элла Ивановна Боброва уже была известной писательницей, автором поэтических сборников "Я чуда жду", "Янтарный сок", литературной биографии Ирины Одоевцевой, многочисленных стихов, статей и эссе, опубликованных в русскоязычной прессе Канады, США, Аргентины, Европы; соредактором журнала "Современник", многолетним репортером радио "Канада". Она пишет на русском, английском и немецком языках. Ее "Сказки", положенные на музыку Леоном Цуккертом, разошлись в компакт-дисках, ее стихи опубликованы в многочисленных антологиях. Она вошла в канадское издание справочника Who's Who, во всемирное издание Who's Who среди женщин и во многие другие престижные справочники.

На мажорной ноте и закончить бы повествование об этой замечательной женщине, но меня зацепила мысль: как случилось, что бухгалтер по профессии, больше знакомая с годовыми отчетами, чем с тонкостями стихосложения, Элла Ивановна стала профессиональной писательницей? Если уж на то пошло, ей нужно было бы стать певицей: в семье у них все пели, и у нее был замечательного тембра низкий голос - альт. Она была солисткой в хоре Дворца культуры, где ставились даже оперы, и с любовью вспоминает руководителя этого хора, сгинувшего в топке ГУЛАГа. Перед войной она осуществила свою давнюю мечту - купила пианино и поступила в музыкальное училище. Ее преподаватель прочил ей большое будущее и уговаривал ехать в Москву - учиться в консерватории, но Элла даже не могла помыслить об этом: в семье было двое братьев, которым нужно было дать образование.

Словом, она (см.выше) "сочла более уместным" вместо консерватории поступить в кооперативный техникум. "Только по практическим соображениям", - добавила она, словно эта прозаическая профессия могла как-то скомпрометировать ее поэтическую натуру.

Замечено: люди, никогда не проявлявшие склонности к поэзии, под влиянием потрясений вдруг начинали писать стихи. Это, видимо, случилось и с ней. Поэзия стала душевной потребностью, способом самовыражения, но она не кормила. Кормила и давала жизненный комфорт "скучная" профессия бухгалтера. У Эллы Ивановны прекрасный дом-дуплекс, в котором есть все, что должно быть в интеллигентном жилище: рояль с открытыми нотами на пюпитре, библиотека: Чехов, Вересаев,Твардовский, Блок, Чуковский... Книги на немецком и английском. Фотографии дорогих людей, старинная мебель. Уют и чистота.

Домой Элла Ивановна отвозила меня сама. Она легко и осторожно управляла машиной, не прерывая разговора. По дороге я попросила ее заехать в магазин - мне нужно было купить подруге подарок. Время было позднее, все магазины уже были закрыты, но Элла Ивановна нашла небольшой китайский, в котором продавалась всякая всячина. Выбор был, прямо скажем, невелик, но я углядела индийский набор - бронза и эмаль, - продававшийся врозь, и выбрала изящную вазу с лилиями. Уже уплатив, я обнаружила небольшой дефект: в нескольких местах эмаль облупилась. И хотя это было незаметно, но для подарка не годилось. Пришлось взять поднос из этого же набора. А возвращенную вазу купила Элла Александровна - наверное, чтоб не огорчать продавца, который казался очень расстроенным.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница