Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №18(225), 31 августа 1999

Алла ЦЫБУЛЬСКАЯ (Бостон)

ДЖИММИ

Cейчас я еще раз, последний раз поглажу тебя по твоей чудесной шелковой шерсточке, по всей спине вдоль хребта в белых и черных пятнах, в последний раз вдохну твой милый собачий запах, для меня он - родной, и должна буду подняться с каменного пола, на котором мы лежим оба, я - живая, ты - мертвый. Я смотрю на тебя, дружочек мой, кровиночка, товарищ долгих лет, вместивших выпавшие мне испытания. Смотрю мучительным взглядом, вбирающим, старающимся запомнить тебя навсегда. Сейчас, когда лежит передо мной все, что осталось от тебя, по мне снова полоснула ледяная, рассекающая лезвием боль, какую испытала когда-то. Снова прощаюсь, снова навсегда, это еще оттуда из далекого прошлого вернулась старая боль, наслоилась на нынешнюю... Видно, раскрылась старая рана. Ничего из пережитого никогда не казалось мне впоследствии незначительным, подлежащим забвению. Привыкаешь, люди правы, ко всему, да только сиротеешь. Маленький мой, сейчас я тебя еще поглажу, ну самый последний раз, надо встать, подняться каким-то образом с того пола и уходить. Господи, я же столько раз тебя спасала, найденыш мой, я так отчаянно боролась за твою жизнь, и удавалось, и раньше, еще в Москве, и нынче, в Америке, где так умеют лечить и людей, и животных, а больше уже сделать для тебя оказалось невозможным, и я сама сказала ветеринару, что твои мучения нужно прекратить (у братьев наших меньших есть такая привилегия), и чтобы ты не испугался, ведь ты мне верил всегда, держала тебя и гладила, когда шприц входил в твою лапку, отключая сознание..

Ты был уже так слаб, что мыть тебя, как прежде, я не могла, и в тот страшный день, еще не зная его завершения, протирала тебя просто влажной тряпочкой не в ванне, а на ковре, так, что в рай ты отправился, как и положено, чистеньким. Я не верю в Бога, а мне все же хочется думать, что ты в раю. Да и кто же его заслуживает больше тебя, дитя безгрешное, былинка малая в огромном мире...

Я тебя спасала? Нет, это ты меня спасал, мой дружок, от горя и потерь. Десять лет я - бессонная - засыпала под твой легчайший вздох, а твой последний - тяжелый - стоит у меня колом в горле, как же я тебя здесь оставлю?

С тех пор, как ты вошел в мою жизнь, мы почти и не расставались, а если я уезжала и поручала кому-либо прогулки с тобой, то кормила тебя мама, и ты всегда оставался дома, тебя никогда не отдавали в чужие руки, и ты знал, что нужно терпеливо ждать, и я вернусь. Эти наши встречи после моих командировок или отпусков были самыми настоящими мгновеньями счастья. Твое сердчишко летело от радости, увидев меня, навстречу. И я, как бы мне ни было интересно или хорошо в отсутствии, скучала по тебе. По сути, спокойствие и утешение я находила лишь в твоем бессловесном обществе. Откуда ты знал о моей печали, боли, тоске? Это мне неизвестно. Но ты всегда безошибочно чувствовал мои состояния и ласковым участием согревал меня. Будничная необходимость твоих прогулок никогда не тяготила меня, хотя многим приходилось жертвовать. Но для тебя это была предвкушаемая радость, всем своим видом ты точно говорил: "Мы идем? Ты счастлива? Я счастлив!"

Мы бродили по бульварам, скверам, улицам, паркам и все больше сживались. Теперь я всегда знала, какой рассвет и какой закат, народился ли месяц, или полнолуние... Я перестала избегать выходов в проливные дожди, ведь выходить нужно было при любой погоде...

Впрочем, не любить дождь у тебя были свои причины: именно в такую несусветную непогоду я и подобрала тебя погибающим во дворе дома, где жила. В ту пору, осенью 1989 года, москвичи начали затягивать пояса потуже. И если люди из еще только надвигающегося экономического кризиса, как могли, выкручивались, то первыми жертвами стали домашние животные - кошки и собаки. Их попросту стали выбрасывать. Голодные, они сбивались в стаи, боками обогревая друг друга... Бездомные, нечесаные, страдающие, они глазами вымаливали у прохожих еду, становясь немым обвинением обществу, проводящему очередные реформы. Находились сердобольные, кто, отрывая кусок от себя, поддерживал бедных мучеников, но большинство их просто не замечало. В самом деле, до собак и кошек ли тут, если самим есть нечего? Это было только начало.

Вспоминаю, как однажды традиционно открывала лекцию о театре имени Вахтангова словами: "В 1922 году Вахтангов создал свою искрящуюся "Принцессу Турандот" в голодной Москве..." И осеклась. По залу прошел легкий холодок, я поняла, а сейчас-то какая Москва?

Вот в такой по-недоброму настороженной столице глухим сентябрьским вечером в лютую непогоду глаз от дождя нельзя было раскрыть, так и брела от метро полувслепую, я тебя и повстречала у подъезда... И ты подбежал ко мне, взглянул своими воспаленными красными глазами и вдруг положил передние грязные лапы на грудь, встав на задние. Более красноречивой просьбы или мольбы мне не приходилось видеть раньше. Что и говорить, жест душераздирающий. И я ответила: "Пойдем, дружок..."

Мы прожили неплохую жизнь вместе, мой милый товарищ, правда? Мы делили все, что у нас было, и не помню, чтобы я села поесть, не покормив тебя... И в перерывах между лекциями я мчалась домой, чтобы вывести тебя погулять, чтобы тебе не пришлось перетерпливать... И ты - неведомо откуда взявшийся "вольняшка" - становился все более ручным, домашним. И, конечно, ты не мог знать, на каком жизненном перегоне ты мне встретился. В середине того сезона уезжал навсегда из Москвы, уезжал в Израиль мой друг. А я приняла решение остаться. И ты, малыш, помог мне пережить это расставание. Ты был таким трогательным, смешным. И сразу разобрался, что если для тебя я - главное лицо в доме, то для меня - мама. И поэтому для усиления своих просьб ты всегда бежал к ней: мол, скажи ей, чтобы она быстрее со мной пошла... И мы шли, и я напевала тебе бетховенского "сурка", только вместо "сурок всегда со мною" подставляла "Джимок всегда со мною..."

Я дала тебе имя Джим в честь собаки Качалова, воспетой Есениным, но ты был не таким большим, поэтому называли мы тебя Джимми, Джиммочка. Услышав это имя, ты сразу понял, что я зову тебя, и немедленно откликнулся. А однажды, уже впоследствии, ко мне пришла моя подруга и, услышав, как я тебя зову: "Джим Иваныч!", поправила меня: "Твою собаку надо называть Джим Абрамович: если ты еврейка, то и собака должна иметь еврейское наименование!" Она, конечно, пошутила, но какое счастье, мой дорогой, что ты этих барьеров между людьми не знал... А тогда я в первый раз тебя вымыла, и оказалось, что ты такой красивый... я сказала тебе с нежностью: "Ты - такой умный, ты - такой красивый..." Не знаю, учил ли тебя кто-нибудь этому, но в ответ ты протянул мне лапку. Судя по всему, твоя недолгая жизнь до нашей встречи - предположительно тебе было восемь-девять месяцев - была ужасающей. Ты все время вздрагивал всем хребтом как-то страшно, боясь привычных побоев. Возможно, тебя и не прогнали, а ты сам убежал от жестокого обращения. Прошел почти год, когда эти вздрагивания прекратились. Но жестокость вокруг свирепствовала. Почти на каждой прогулке встречался нам какой-нибудь мужик, который, цокая, произносил, глядя на Джимми: "О, какая шапка!" или "О, какой шашлык!" И вздрагивала уже я.

Но ты все же не был везунчиком, дорогой мой дружок. Месяца через полтора после того, что мой дом стал и твоим домом, я попала в больницу на тяжелую операцию. Это случилось почти внезапно, и я не успела найти человека для прогулок с тобой. Выхода не было. Маме приходилось тебя выпускать одного. И, побегав, прямой наводкой ты бежал к двери подъезда, благо она всегда была открыта. А в это время - беспомощная и неподвижная - я с тоской думала о тебе: "Ой, пропадет собака..." А бояться было чего: и окружающей пьяни в Текстильщиках, и детской жестокости...

Ровно год мне приходилось проходить к магазинам бульваром, над которым на кабельном проводе висел повешенный за ноги котенок, принявший перед смертью чудовищную муку, но никто на этот трупик не обращал внимания, так он и висел, истлевая... До котенка ли вообще занятым собственной жизнью людям?

Свое я отмучилась в одной из лучших московских больниц, где меня чуть не отправила на тот свет небрежная медсестра, сделавшая неправильно инъекцию, и вот, наконец, отбыв там лишние дни, я была доставлена домой. Джимми как раз в это время гулял во дворе и увидел меня. Вся прочитанная в жизни литература о животных, все страницы Сеттона-Томпсона отступили перед тем могучим порывом, который бросил тебя ко мне. И когда я буду умирать, я буду вспоминать, как ты бежал тогда ко мне... Я была для тебя - весь белый свет. А ты давал мне великое утешение. Обнимая тебя, я впервые за долгое время улыбалась. Мы были снова вместе, и я узнала, что такое преданность собаки. Ведь только ты любил меня беззаветно, ничего не требуя... Мне было еще очень тяжело ходить, и на утро я рискнула выпустить тебя еще разок одного, надеясь на милость судьбы. Но ты взглянул на меня как-то странно и не пошел. Я сделала усилие, оделась и отправилась с тобой, и больше ты уже никогда не гулял один...

- Ну уж вы-то могли завести собаку и пошикарнее, - сказал мне сосед по лестнице. - Такая дама, и совсем простая собака...

- Так я же собаку не для красования заводила, я друга нашла, и мне не важно - высокопородный он или нет, - ответила я, но думаю, он меня не понял.

Пожалуй, взаимопонимания с тобой, Джиммочка, у меня было больше, чем со многими людьми.

В сущности, всю историю безвременья и житейских тягот, выпавших в течение 1990-1995 годов москвичам, мы вынесли вместе на своих боках. Добывать продукты мы шли вместе: дорога - уже прогулка, а в магазин я тебя заводила бочком, чтобы незаметнее, и люди не так злобно ругались. Занимала очередь и выходила с тобой гулять. Никогда я не заставляла тебя нервничать, не привязывала на улице. Трудно мне было справляться с бытовыми заботами и отдельно еще гулять с тобой. Нога после операции продолжала болеть, и я старалась объединять выходы. Зная твердо, что "брань на вороту не виснет", терпела злобные из-за тебя наскоки, и мне кажется, ты понимал, что я всегда действую в твоих интересах. Иногда удавалось отшучиваться. "Скажите, пожалуйста, что за вами "дама с собачкой", - говорила я, оставляя очередь и боясь услышать: "Вас тут не стояло". Но в ответ иногда звучала тоже шутка, хотя грубость прорывалась чаще. Так мы и ходили в магазины, аптеки, прачечные, а иногда и в учреждения поблизости, где можно было договориться о концерте: наступали времена, когда приходилось становиться и администратором для собственного концерта...

Одна я шла только на работу. Да еще в театры я не могла брать тебя с собой. Где бы я ни была, знаю, что всегда спешила к тебе. Теперь я знаю, что собаки, как и люди, устроены по-разному: кто жаден, кто добр, кто эгоистичен, кто бескорыстен... Ты был прекрасным добрым существом, ты умел любить и быть послушным... Я ведь не дала тебе никакого собачьего воспитания, да и не знала, как это сделать, а водить тебя к инструктору у меня просто не было времени. Там, где другие добивались от собаки правильного поведения наказаниями, я приучала тебя ко всему необходимому только лаской. И получалось. И зачем тебе бы уроки инструктора? Ты же не был овчаркой...

Может быть, поэтому нам столько пришлось набедствоваться. Тебя не боялись ни маленькие дети, ни злые собаки, и мне не всегда удавалось тебя защитить. Сколько страданий пережили мы оба из-за укусов более сильных, всегда нападавших на тебя собак, чьи хозяева безответственно спускали их с поводков. И всё всем всегда сходило с рук, только ты, бедный, мучился, пока не заживала ранка, и я плакала от жалости и беспомощности. А злых собак заводили больше и больше, с ними шли встречать близких с работы, их оставляли охранять квартиры от воров, подумаешь, малость, если они - отлично натренированные - похватают зубами какую-то шавку, им-то что за дело!

В соседнем подъезде жила молодая женщина с тонким и холодным лицом. Она держала двух вышколенных собак: овчарку и фокстерьера. Я была убеждена, что она устраивает себе забаву из встреч с нами, ее могучая овчарка-кобель всегда кидалась на Джимми, и в схватке, где я защищала своего друга, хозяйка не принимала участия. Хотя ей стоило только свистнуть. Итоги бывали разными. Однажды я с ней попыталась поговорить, и наши отношения изменились. Теперь при малейшей попытке ее собаки укусить мою, она мгновенно отзывала овчарку. Мир был установлен настолько, что когда ты заболел гепатитом, она приходили к нам два раза в день и колола тебя три недели, что спасло твою жизнь. Ветеринар мне такого лечения не подсказал...

Но общее мнение вокруг было единым: если уж в такие голодные времена держать собаку, то породистую, чтобы либо щенками приторговывать, либо квартиру и себя защищать... А разве ты, дорогой, мог защитить меня?

Позже эта моя соседка, с которой за время болезни Джимми я познакомилась ближе, произнесла: "Теперь я понимаю, что чем человек интеллигентнее, тем меньше он за породистостью гоняется. А умны все животные - независимо".

Маленький мой, я валяюсь тут с тобой бездыханным на полу, все исчезли, какой-то человек из медперсонала сказал: "Он отошел". Врач прошептал мне: "Это было лучшее, что вы могли для него сделать..." Сейчас я тебя еще раз поглажу... Еще, еще... Вся жизнь моя-твоя за целое десятилетие встает у меня перед глазами. Ты как будто часть меня самой. Как же я тебя здесь оставлю?

Не первую смерть оплакиваю. Да сил стало много меньше. И я уже не могу вынести столько горя... Знаю, многие скажут: "Собака - не человек. Так нельзя убиваться". Или просто блажью сочтут. Какое мне до них дело?! Что они знают о животных? Что они знают о любви?

В памяти встают все ясные дни и все темные ночи, все испытания, в которых ты был рядом... Когда в конце 1994 года, незадолго до выезда в Америку я очень тяжело заболела, будучи абсолютно одна, и меня били дрожь и озноб, - ты, который никогда не смел прыгать ко мне на кровать, неожиданно сделал это и принялся отогревать мои ноги, а когда "колотун" начал проходить, принялся за плечи. Ты по-хозяйски управлялся со мной, действуя по какому-то инстинктивно правильному побуждению... И мне становилось легче. Одинокий человек не имеет права заводить четвероногого друга: если с ним случается беда, страдает это зависимое существо. Впрочем, в твоем случае у нас другого выхода не было. Болела я тогда тяжко два месяца, и ты терпеливо лежал на подстилке под моей кроватью, ожидая пока тебя выведут соседи. И не просил меня. Все понимал. И, кстати, все понимал и кот - тоже подобранный в беде товарищ. Обычно он будил меня рано утром, отпрашиваясь на выход. А тут, не шелохнувшись, он сидел на стуле и ждал, когда я открою глаза. И только встретившись со мной взглядом, спрыгивал и шел к двери, зная, что теперь я его выпущу, а что будить меня - полуживую - нельзя. Кота этого замечательного пришлось оставить знакомым, и ничего хорошего в таком расставании не было, я звонила, узнавала, сначала он смирно жил в новой семье, а в результате сбежал и, наверное, пропал. А Джим поехал со мной...

Два тяжелейших случая пришлось нам перенести вместе еще до отъезда. Жила в соседнем доме одна пьющая женщина. Она держала сильнейшую овчарку-кобеля по кличке Гурт. И эту женщину, и ее Гурта можно было бояться. Однажды она подошла ко мне на бульваре и тихо произнесла: "Я натравлю на тебя собаку". Сказала так, что я, не трусливая, отпрянула, испугавшись. Но потом позабыла. Мало ли вокруг появилось агрессивных сумасшедших? Мой облик не мог никого раздражать роскошью. Или вызывать зависть. Машины к моему подъезду подъезжали не часто. За что меня было ненавидеть? Но именно ненависть - биологическая ненависть - засела в этой особе ко мне безо всякой видимой причины. Лицо ее было как бы стертым, и я, возможно, встречала ее еще, но не замечала. Как-то жарким июньским вечером мы отправились с тобой, дружок, гулять довольно поздно, потому что я приходила со своей работы не ранее одиннадцати вечера, ведь я работала в концертной организации... Мы шли по переулку перпендикулярно бульвару, которого я избегала из-зи опасности налететь на кусачих собак, как вдруг спиной почувствовала недоброе и резко обернулась. Во весь опор по диагонали с бульвара на нас летел огромный волкодав. Я онемела от ужаса, но все же успела схватить тебя - достаточно тяжелого - на руки. Зверь атаковал меня, стремясь укусить тебя, я крутилась волчком, звала на помощь, но никого рядом не оказалось. Тогда, поняв, что тебя он достать не может, зверь укусил меня за руку выше локтя и отбежал. Кровь полилась потоком.

Мимо проходили отдельные прохожие: парочка, мужчина, женщина... Я умоляла их быть свидетелями, но их как ветром сдувало. "Пожалуйста, будьте свидетелями", - просила я. Каждый, кто видел меня, молча озирался и исчезал. Фьюить и никого... Такое можно увидеть только в кино, думала я . Зажимая руку в локтевом сгибе, из которого хлестала кровь, вошла в дом и, чтобы не испугать маму, быстро прошла в ванную. Но вслед услышала встревоженное: "Джима опять покусали?" Увидев меня, она вскрикнула и отчаянно заплакала... Да, я ведь не сказала ей, что, сделав несколько шагов в сторону бульвара, увидела ту женщину и услышала от нее:

- А пожалуешься в милицию, натравлю еще раз так, что ни тебя, ни твоей собаки в живых не будет, убирайся в свой Израиль!

В травматологическом пункте я прождала бесконечно долго. Дело в том, что все время вносили пьяных с колотыми и резаными ранами живота. Хирург работал безостановочно. Наконец, меня перевязали и предложили уколы от бешенства. Я объяснила, что собака домашняя, следовательно, бешенство мне не угрожает, но собака была натравлена, тут требуется составить акт. Хирург взглянул на меня равнодушно после своей работы и заниматься моим делом не стал. Позже участковый милиционер, посмотрев на мою руку, сказал: "У вас мышца прокушена" - и сделал ошеломляющее заключение: "Дедушка Ленин виноват". Такова была его теория межнациональной розни и неистребимого антисемитизма в нашей стране. На том история закончилась. Рана заживала долго, и очень болела от потрясения голова, да и ты, маленький, больше недели дрожал...

А другой случай - тоже тяжелый - вспоминаю всю криминальную атмосферу вокруг. Мне предстояли гастроли. И я - усталая- дело было в то же лето - решила пойти с тобой на пруд, отдохнуть перед отъездом. Мы расположились на травке, и я, "как барыня", раскрыла книгу и углубилась. Ты на поводке сидел рядом. Все было безмятежно. И вдруг мимо, задевая меня, умышленно, по-хулигански, прошел молодой парень, и приняв его поведение за нападение, ты вцепился в его штанину... Злобность парня немедленно нашла выход. Откуда-то, играя мышцами, сходились в круг, смыкая его, еще четверо парней.

- Я убью собаку, - проревел парень, а другой схватил огромный камень.

Ты, Джимушка, онемел от ужаса и вжался в мою ногу.

- Что вы хотите? - спросила я, будучи близка к обмороку.

- Деньги, - вскричал парень, - деньги за мои новые слаксы немедленно!

- Но у меня нет денег, - растерянно отвечала я.

- Достань! - был ответ. - И не вздумай сообщать в милицию, всюду найдем!..

Мне и так было ясно, что в этой ситуации первой жертвой станет Джимок. Был яркий солнечный день, на пруду полно народу. Однако все замерли. Никто не встал на защиту. Взятая в тесное кольцо бандитами, я соображала, как спасаться. Выход один: идти с ними к дому, все равно живыми не выпустят, и отдавать требуемую сумму - полторы тысячи - ровнехонько мамину вчера принесенную пенсию.

Пока мы шли, они продолжали угрожать. Главное для меня было спасти твою жизнь, милый дурачок, тоже мне защитник... Их решение было таково: "пострадавший" поднимается со мной в квартиру, сопровождающие ждут у подъезда. Надо было лишь подготовить маму.

- Понимаешь... - начала я с порога.

- Джимми опять укусили? - с тревогой спросила она.

- Нет, нет, на этот раз такую попытку предпринял он, - отвечала я. - Словом, не волнуйся, нам надо откупиться...

Мы отдали все деньги сполна, оставаясь на месяц лишь с моей небольшой в летний период зарплатой, но ты, малыш, не оставался под опасностью расправы, тем более, предстояло мое отсутствие... Мама получила лишь небольшую моральную компенсацию, заставив парня, получившего деньги, снять почти не порванные, как выяснилось, но изрядно поношенные брюки и уйти в одних трусах. А мы опять еще долго дрожали. И в самом деле, кто же нормальный ходит на пруд в Текстильщиках? Нормальные на курортах Греции загорают...

Конечно, ты был очень нервной собакой. Однажды две маленькие девочки-соседки мне сказали, встретив на прогулке:

- Знаете, когда вы болели и Джимми гулял один, он однажды на наших глазах не мог подойти к дому. Мальчишки с железными прутьями били его, и он убежал, а мы сами их боялись, мы не могли ничего поделать...

Бедный, бедный дружок мой страданный, сколько же ты вынес зла...

Но много было у нас и счастья. Какой чудесной была наша поездка в Рузу зимой на отгульные актерские посленовогодние дни! Как радостно ты бегал по чистому белому снегу, как тебя любили все мои друзья! Там собрась актерская компания изо всех театров, и впоследствии на концертах актеры меня спрашивали не только о здоровье мамы, но и о тебе. Ты становился раноправным членом семьи... И мы все больше и больше любили друг друга. Мне даже было непонятно, как это раньше тебя не было? А еще ужасные переживания были у нас, когда ты вдруг, изловчившись, удирал, ты был молод, и природа требовала своего... Где-нибудь во дворах Текстильщиков, может быть, живо твое потомство... Разумный, ты всегда возвращался, и я, счастливая твоим появлением, говорила: "Ты - такой умный, ты - такой красивый..." И ты, словно винясь и оправдываясь, протягивал мне лапку...

И наша жизнь продолжалась. Ты был хорошим, ты стал мне дорогим, но, конечно, я любила тебя сильней еще и потому, что ты занимал место тех, кого судьба у меня отнимала...

Вокруг становилось тяжелей и тяжелей. И особенно мучились бездомные животные. Всем помочь я не могла, но многие картины их страданий запали мне в душу.

А потом выяснилось, что мы уезжаем. И, конечно, о том, чтобы тебя оставить, не могло быть и речи. Вокруг выбрасывали породистых собак, кто мог мне гарантировать хорошее обращение с тобой? Да и возможно ли было расстаться? Вместе - так вместе до конца. Да ты бы и умер от тоски по мне... Боже, сколько было волнений! Ветеринарные справки, хождения, покупка клетки для путешествия. В эту-то пору я и болела гибельно, клетку покупала на Птичьем рынке соседка, которая уколами спасла тебе жизнь, когда у тебя был гепатит... А потом следующие опасения: войдешь ли ты в клетку? Тебе подстелили мой плед, положили мой шарф, варежки, и ты вошел, умница... Я дала тебе таблетку элениума и сказала заветное слово "ждать", которое ты знал совершенно не по правилам. Через десять часов в Нью-Йорке в аэропорту я бежала к твоей клетке, и, увидев меня, ты тихонечко заскулил... Я обняла тебя и сказала: "Ты - такой умный, ты - такой красивый..." Я думала, что все самое тяжелое позади...

Мой милый обитатель московского подворья ненадолго стал жителем бостонского Бруклайна. Американские кастрированные собаки вели себя необычно смирно для нас. На крыльце каждого дома звенели мелодичные колокольцы. Нас, наконец, не обижали. Мы оказались в новом краю, как в раю. Гуляя с тобой, я вновь напевала: "Из края в край вперед иду, Джимок всегда со мною..." Гуляла и вспоминала события отъезда, поездку в Петербург для прощания с живыми и мертвыми. Тебя я взяла с собой, потому что оставить тебя было не на кого, маму уже увезли в Америку... И потом моя ближайшая подруга везла меня к Серафимовскому кладбищу, к самой неоплаканной - невыплаканной могиле; сколько бы лет ни прошло, и сидела, ждала меня в машине, дав мне быть одной с этим горем, а ты, малыш, был с ней и ждал... Теперь и подруги моей - умницы и красавицы с глазами знаменитой некогда Лючии Бозе - нет в живых, нет на свете, кто мог бы такое себе представить?

Я все время спрашиваю: за что? Но на такие вопросы обычно не бывает ответов...

Через несколько месяцев жизни в Америке я оказалась вовлечена в самый абсурдный и чудовищный по лжи бракоразводный процесс, и ты, бедолага, явился на нем свидетельством обвинения. Человек, за которого я имела несчастье выйти замуж, возводя на меня клевету, придумал к тому же, видимо под впечатлением той истории, когда на меня натравили овчарку, версию, по которой я натравила свою собаку на его сына. Изумленный судья спросил его о том, как это было, и под присягой гражданин Америки стал так неловко лгать, что судья произнес:

- Если это было, я удивляюсь только одному, почему ваша жена натравила собаку на вашего сына, а не на вас. Довольно, я не верю вам.

Понятное дело, оклеветав меня, этот человек вроде бы по своим показаниям и не должен нести финансовую ответственность... Подумаешь, осталась без дома, без крова, с престарелой матерью, приглашенной в гости и оставленной на милость судьбы, просто без возможности выжить... Поверят-то ему - солидному человеку, а не никому неизвестной приезжей!

Нас развели, мне предстояло съехать, а жилье все не удавалось найти. С собакой нас не брал ни один лендлорд. Наконец, хозяин старой квартиры, срок рента которой истек, отключил телефон, газ и электричество. В таких условиях мы оставались с совершенно больной мамой. Знакомые говорили: отдайте собаку в приют и спасайтесь сами. Мы отвечали, что собаку можно отдать только вместе с нами...

Три дня соседка-американка, с которой я еще не умела разговаривать, носила нам из добросердечия чай с бутербродами. И, наконец, я нашла жилье на окраине Бостона.

Мы оказались отрезанными от горстки знакомых и жили, как на краю земли. И это чувство одиночества и богооставленности ты разделял вместе с нами...

Беда нас словно сближала, крепче привязывала.Ты чувствовал, что вокруг нас никого нет. Ждать поддержки неоткуда. И самым светлым, что было в той неопределенной тревожной жизни, стали наши прогулки вдоль океана. Какое раздолье явилось тебе для бега! И как чудесно было видеть тебя, несущегося со скоростью ветра сначала от меня, а потом ко мне.Я присаживалась на корточки, раскрывала широко руки, и ты прямо попадал в мои объятья! А как чудесно было кормить чаек! Ты послушно сидел в отдалении, чтобы не спугнуть прекрасных птиц, а они слетались над моей головой низко-низко, и эта была чудесная картина мира: свет, облака, волны, песок, и ты - милый мой мохнатый понятливый друг...

Благодаря нашим прогулкам я узнала, как много отличных вещей выставляют американцы за ненадобностью, кое-что мы подбирали и при оказии посылали нуждающимся друзьям. Увы, в Америке я не разбогатела, а мои друзья в России - актрисы, библиотекари и пианистки со своими детьми, не говоря о пенсионерах, - и вовсе не знают, как справляются... Конечно, никто не ушел из памяти... И мне хотелось хотя бы немного помочь...

Думая о друзьях, оставшихся в Москве и Питере, постепенно я привыкала к дорожкам, что вели к моему новому дому. Мы так вросли в новый пейзаж, что стали как бы его частью. А потом мы получили государственную квартиру, и ты обрел в ней официальное право жительства... Все могло стать по-человечески, все приходило в норму. Но именно теперь ты заболел. Сначала, не будучи медиком, я не поняла опасности этих капелек крови. Потом я увидела, что тебе стало плохо. Потом к ночи я вызвала такси и увезла тебя, дрожащего, в лучший госпиталь - Angel Memorial Animal Hospital... У тебя шла кровь горлом. Врач посмотрел и сказал:

- Ничего не гарантирую, но попробую.

Пять суток ты провел в этом удивительном госпитале, девиз которого - защита животных от жестокости. Столько, сколько разрешали, я сидела с тобой в клетке и гладила, гладила, успокаивала. Слабенький, как ты смотрел на меня... Наконец, ветеринар сказал, если сейчас он попьет, можно будет снять с капельницы и дать еду, тогда он будет жить... Что я испытывала, когда твоя судьба решалась в секунды? И, какое счастье, ты попил. На следующий день пациента можно было забирать. Начинался долгий медленный путь к выздоровлению. Прободение язвы - диагноз смертельный и для людей, и для животных... Ты медленно поправлялся, но тебе нужен был чрезвычайный уход. Нужно было полностью сменить твой рацион, а ты не хотел эту чужую пищу, нужно было слишком часто с тобой гулять...

Знаю, что находились люди, перемывающие мои косточки и по этому поводу. Бог с ними. Мы выиграли для жизни еще, как выяснилось впоследствии, полтора года.

Мне не раз приходилось слышать о себе следующее: "Конечно, она так любит свою собаку, потому что у нее больше никого нет". Неправда. Если бы у меня была счастливая семья, дети, я все равно любила бы тебя и заботилась. Я любила так тебя потому, что мне открылся прекрасный бескорыстный преданный мир твоей души. Я любила тебя так, как любила тех, кто входил, или кому я позволяла войти в мою жизнь... А к животным я всегда испытывала особую любовь и жалость. Чувства, которые с детства воспитала во мне моя мать...

Я не впадала в юродство и не становилась блаженной, когда в последние два года жизни в Москве (1993-94) начинала день с того, что выносила голодным котам и собакам еду. Я знала их по именам. Я не могла взять всех, но была не в силах видеть, как они умирают с голоду. И я знала одну прекрасную русскую женщину, которая, бедствуя, на свою пенсию держала нескольких подобранных в несчастных случаях котов... Преклоняюсь перед ней... Ее доброта была истинной, а не показной. Она знала точно, что эти существа испытывают боль, голод, холод, страх, наконец, что у них кровь такого же красного цвета, как у людей... Да поможет вам Бог, дорогая Лидия Трофимовна!..

Вот, маленький, вся жизнь встает в моей памяти, нам бы сейчас еще пожить в любви и дружбе, да ты снова заболел, перенес инсульт, ослеп, оглох, реснички стали седыми, и передвигался по квартире, ударяясь о стены и выступы, как мы ни старались, чтобы ничего не стояло у тебя на пути... И ты стал ужасно плакать. Почему ты, маленький, плакал? Что болело? Что пугало? Тебя нельзя было ни на полчаса оставить одного в доме. А как быть с мамой, когда нужно вести ее к врачу? И мы спешили к тебе, комкая самые необходимые консультации. Нас жгло, что ты один в темноте, образовавшейся вокруг тебя. Твои чудесные умные глазки заволокло пеленой незрячести...

Я избавила тебя от страданий, но я не знаю, должна ли была это делать... У тебя больше нет боли, нет страданий, но и ведь жизни нет... Я не услышу больше звука твоих шажков. Я не увижу тебя, сидящим на балконе и не отрывающим глаз от дороги в ожиданьи меня. Ты не подойдешь ко мне лизнуть мою руку или лицо, утешая, когда я плачу... Да и кто когда видел мои слезы, кроме тебя?

Ты оставляешь мне узкую дорожку, по которой я теперь должна пройти одна. С твоим уходом убавляется и мой жизненный срок.

- Что? Что они спрашивают, Славочка? Спасибо, вам - за вашу отзывчивость. Вы очень добры... Как бы я была здесь с ним совсем одна? Что? Куда пепел? О господи! Развеять. Как и мой в свой черед.

Я - замыкающая в цепи. Такие дорогие существа уже там. Марк, незабвенный мой, двадцать лет тебя нет. Наташа умерла год назад, почти все родные спят вечным сном...

И ты, Джиммочка, из мистического далека машешь мне своим хвостиком... Сколько времени прошло, как ты затих? Ужасно, что эти чужие люди - медперсонал - увидели тебя в последний момент не ласковым и нежным, каким я знала тебя, а злым, ощеренным - полностью предотвратить твой испуг я не смогла, сама себя не помня от ужаса...

Сколько времени я в этом бреду? Что это за хрип рвется из моего горла? Это я напеваю "Из края в край" тебе в последний раз?

Сейчас я еще раз, последний раз поглажу тебя по твоей чудесной шелковой шерсточке, по всей спине вдоль хребта в белых и черных пятнах, в последний раз вдохну твой милый собачий запах. Но что это? Какой-то другой запах , что-то другое заполняет тебя изнутри. Это запах введенного смертельного лекарства, остановившего твое сердце... Прости меня, дружок, прощай, детонька моя. Я не хотела, чтобы ты долго мучился, умирая. Я и тут постаралась тебе помочь. Что ты говоришь? "Не плачь, я сплю?.."

Я не плачу, я окаменела, я молчу, только, боже мой, господи боже мой, боже мой, за что, за что, за что?


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница