Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №18(225), 31 августа 1999

Борис СКОПЕЦ (Нью-Джерси)

ОТРЫВКИ ИЗ ПОВЕСТИ "ДО ПОСЛЕДНЕГО ДНЯ"

Борис Скопец родился в Перми в 1923 году. Окончил Уральскую государственную консерваторию. Работал режиссером в театрах, затем - на телевидении. Ветеран Великой Отечественной войны. Несколько рассказов Бориса Скопеца было опубликовано в Израиле. Эмигрировал в 1994 году.

У СВОИХ

ШПИОН

Я оттолкнул плоскодонку и лег на дно. Прислушался. Было тихо. Лодка медленно плыла по течению. Я приподнялся и осторожно начал грести. Середина неширокой реки была позади. Из-за густого тумана уже проступали очертания кустов, и я успокоился - желанный берег был рядом.

Но вдруг с немецкой стороны вспыхнул прожектор. Его луч лег на воду, как лунная дорожка, и медленно приближался ко мне.

Я осторожно вывалился в воду и поплыл. Голова сразу ушла под воду. Одежда и тяжелые сапоги тянули вниз. Плыть было трудно.

Течение отнесло лодку, и по ней, освещенной лучом, прицельно стреляли с двух сторон. Я выбивался из последних сил, но вскоре почувствовал дно.

Из-за куста на меня смотрел солдат. Разгребая воду, я решительно пошел к нему.

- Стой! Кто идет?

- Свои, свои! - закричал я и, выбравшись на берег, бросился к солдату, как к родному.

Но он отскочил, и я услышал клацанье затвора.

- Стой! Стрелять буду!

Он выстрелил в воздух. На выстрел прибежал сержант, затем еще двое с автоматами.

- Шпиона поймал, - кивнул на меня часовой.

- Да вы что, парни? Какой я шпион? Я из окружения. Младший лейтенант.

Я еще не верил в серьезность происхоящего.

- Замолчи, фашистская сволочь! Больно много болтаешь! Руки за спину и вперед!

Теперь, через много лет, я не могу без улыбки вспомнить всю нелепость происходившего. Впереди, переполненный чувством гордости, шествовал сержант. Нечасто приходится конвоировать живого шпиона. С двух сторон с автоматами "на изготовку" шагали два солдата и не спускали с меня глаз. Между ними понуро плелся я, насквозь промокший, в чавкающих сапогах, растерянный от полного непонимания, как могут взрослые люди так глупо себя вести?

Уже рассвело. Меня подвели к избе. У крыльца стоял часовой.

- Ждите и глядите в оба! - крикнул сержант автоматчикам и вошел в дом.

Ждали мы не меньше часа. За это время многие приходили посмотреть на "шпиона".

На крыльцо вышел высокий блондин в нательной рубашке, заправленной в синие диагоналевые галифе. Его хромовые сапоги сияли.

Автоматчики, стукнув каблуками, прокричали:

- Здравия желаем, товарищ майор!

Майор посмотрел на меня и поманил пальцем:

- А ну-ка, мазурик, иди сюда!

Мы вошли в большую комнату. Он сел на скамью. Мне сесть не предложил, и я стоял перед ним в течение всей длинной и неприятной беседы. Мне нечего было скрывать, и я подробно рассказал обо всем, что со мной произошло в окружении.

Но майор не поверил ни одному моему слову. Он часто перебивал, задавал одни и те же вопросы, специально путал меня и путался сам. Даже вспотел.

- Складно врешь, парень. Не одни дураки здесь!

И тыльной стороной ладони презрительно, словно стряхивая что-то неприятное, отправил меня на улицу и крикнул: "Ждите!"

Вместе с автоматчиками мы сидели на завалинке и ждали.

Часовой и автоматчики по очереди сходили на завтрак. Меня накормить никто не догадался. Так просидели до обеда. Майор громко с кем-то говорил по телефону. Я к разговору не прислушивался, но вдруг по какой-то фразе понял, что разговор идет обо мне. Того, кто был на другом конце провода, я не слышал, но слова майора мне были очень интересны.

- ...Говорит: из окружения...

- ...Нет никаких! Какую-то мокрую корочку предъявил от комсомольского билета, но без карточки...

- ...Кто знает?.. Больно все у него гладко. Как вроде зазубрил...

- ...Думаю, на лодке... Потом лодку бросил. Немцы ее светят, а мы, как дураки, по ней палим... Потопили. А он в это время к берегу подобрался. Там и взяли...

- ...Утром займется мазуриком...

Вскоре майор высунулся из окна:

- Отведите его на "дачу". Там знают.

КАРАУЛЬЩИК ГЛЕБ

Когда мы подошли к резному домику, одиноко стоящему за селом, уже стало смеркаться. На скамейке у ворот сидел сержант и тоскливо играл на губной гармошке. Он неохотно оторвался от своей музыки, посмотрел на меня и крикнул солдату: "Дуй на кухню. Быстро поешь и назад! Работа есть. Видишь, парня привели?" Меня он посадил рядом с собой и отпустил автоматчиков. Я его мало интересовал - он был поглощен своей гармошкой. Волновавшая его мелодия никак не давалась, и он назойливо повторял фальшивый мотив, навевая безысходную тоску.

Бесконечный день кончался и казался мне нереалаьным. С самого раннего утра все сегодня складывалось глупо и против здравого смысла. Но сумасшествие на этом не кончилось. Пришел с ужина солдат, отвел меня в сторону и выплеснул все свои обиды.

- На хрена ты мне нужен, чтобы я тебя охранял? Я две ночи не спал - возил таких же засранцев за тридцать километров. Старшего лейтенанта нет. Хотел хоть сегодня выспаться, а тут ты на мою голову!

- Так ты меня не охраняй, спи! Я никуда не денусь.

- Знаем мы вас! Ты в бега, а я под трибунал.

- А ты привяжи меня к дереву, - решил я поиздеваться над бедолагой.

- Вот это идея! - обрадовался он и крикнул "музыканту": - Присмотри чуток.

Он быстро вернулся с толстой веревкой.

- Ложись! - приказал он.

Я лег на траву, и он крепко привязал меня за ногу к дереву, с небольшой слабиной.

Долгий день утомил меня, и я мгновенно уснул. Ночью проснулся от храпа. Мой охранник спал. Рядом лежала винтовка.

Мне не хотелось его будить, а веревка не позволяла встать. Но в то счастливое время юности мне не ведомы были простатные проблемы, и я, лежа на боку, направил упругую струю на крону соседнего дерева.

Спать не хотелось. Я хорошо отдохнул, и жизнь уже не казалась такой мрачной, как вчера.

Я лежал и смотрел на яркие звезды. Их свет притягивал, манил в свой сверкающий простор, и мной овладел какой-то восторг. Я ощутил себя частью огромного, вечного мира, что раскрылся для меня. Заботы мои вчерашние и предстоящий допрос показались мне мелкими, пустяшными, и на душе стало удивительно спокойно.

Я еще не знал, что пока я бродил по тылам, пытаясь выбраться из окружения, появился знаменитый приказ Сталина #227 "Ни шагу назад", под действие которого я и угодил. Этот приказ имел для меня много неприятных последствий.

Я поднял винтовку и сел, прислонясь к дереву, насколько позволила веревка.

Когда стало светать, проснулся караульщик. Еще не открывая глаз, он пытался нащупать винтовку. Затем его рука стала судорожно метаться по траве. Сон с него слетел. Он сел и, увидев винтовку в моих руках, побледнел и покрылся потом.

- Не балуй, парень, - сказал он, с опаской глядя на меня и медленно отодвигаясь.

- Дурья твоя голова! Ты что подумал? Возьми свою винтовку. Ладно, что не засек тебя никто из начальства, как ты дрыхнешь рядом со шпионом.

Он, еще не совсем успокоенный, медленно подошел и выхватил протянутую ему винтовку. Сел рядом со мной, вытер ладонью пот со лба и сказал со смущением:

- Херню они порют, что ты шпион!

Он не стал развязывать узел веревки, а просто перерезал ее ножом.

- Прости, парень. Я и ужин твой вчера сожрал. Старшина велел тебя накормить. "Шпион, не шпион, - сказал он, - а все человек и должен есть". Сегодня я тебя "от пуза" накормлю.

Потом посмотрел на меня и улыбнулся.

- Перепугал ты меня до смерти. Тебя как зовут?

- Борис.

- А я как раз - Глеб.

СЛЕДОВАТЕЛЬ НЕГИРЕВИЧ

Утром меня вызвал следователь. Я вошел в комнату. Из-за стола поднялся молодой офицер.

- Уполномоченный Особого отдела, старший лейтенант Негиревич, - представился он. - Садитесь.

Следователь вышел из-за стола и сел на стул напротив меня так близко, что его колени почти касались моих. Меня удивили его огромные синие глаза.

- Расскажите подробно обо всем, что произошло с вами с момента, когда вы оказались вне своей части, и до вчерашнего утра.

Я начал с того, как капитан Епифанов оставил меня с солдатами на склоне горы и исчез.

С самого начала я почувствовал, что мне верят, и мне захотелось выговориться. За месяц скитаний я истосковался по доверительному разговору. Я почти забыл, что передо мной следователь, и разговаривал с ним, как с другом.

И я рассказал ему все, о чем читатель уже знает.

Проговорили мы больше часа. Старший лейтенант почти не перебивал меня, изредка лишь что-то уточняя.

Он попросил все это изложить на бумаге без лишних подробностей, внимательно прочел то, что я написал и отправил на кухню с солдатом.

Когда мы подошли к старшине, тот встретил меня как старого знакомого, хотя мы до того не виделись.

- Шпиена привели, - улыбнулся он.

Нас обступили солдаты.

- Глеб мне все рассказал. Знаешь, что ему пришлось кальсоны менять?

Все захохотали.

Следователь вручил мне пакет, запечатанный сургучом.

- Пойдете по этой дороге, - показал он по карте. - Мы находимся здесь, - он поставил крестик. - А вот в этом пункте, "дом лесника", свернете на север, пятьсот метров. Спросите Стахова.

- Я разве пойду без конвоя?

- Какой вам нужен конвой? Сами прекрасно доберетесь. Вот вам кусок кальки. Снимите с карты "кроки маршрута" и бодро в путь. Тут всего километров семь-восемь.

- Спасибо вам!

Я не мог сдержать слез да и не стеснялся их.

- Ну, что вы? Такое выдержали! Вы же мужчина!

- После того, как меня здесь встретили, ваше доверие меня доконало.

- Не сердитесь на них, они должны быть бдительными!

Я шел через лес и внимательно следил за маршрутом, больше всего боясь сбиться с пути. Что бы подумал поверивший мне следователь, не явись я вовремя к месту назначения?

РОКОВАЯ ПОЛЯНА

От дома лесника остался полуразрушенный фундамент, густо поросший бурьяном, но развилка дороги указывала, что это именно то место, где я должен повернуть на север. Дорога взбиралась на лесистый пригорок и круто спускалась к поляне.

У дерева на краю поляны стоял старшина в фуражке с малиновым околышем. Я спросил, где найти Стахова.

- Это здесь, - ответил старшина.

- Я от Негиревича. У меня пакет.

- Давай.

Старшина внимательно осмотрел сургучные печати на конверте и отправил меня к лесу, где на опушке сидели люди.

Я бодро подошел к ним и весело поздоровался:

- Здорово, мужики!

(Я еще нес в себе радость прогулки по утреннему лесу.)

Угрюмое молчание было мне ответом, и я понял всю неуместность моего порыва. Я подсел к человеку средних лет с бородкой клинышком. Он посмотрел на меня и положил руку мне на колено.

- Здесь или говорят тихо, или молчат. Вы окруженец?

Я кивнул.

- А много здесь таких?

- Судя по одежде - больше половины.

- А раненые? Почему не в госпитале? - удивился я.

- Какой госпиталь? Это же самострелы. Тут и отставшие от частей есть, и дезертиры, я полагаю. Неплохая подобралась компания.

- А что с нами будет? - по наивности спросил я.

- Jedem das Saine! - почему-то по-немецки ответил он.

Я стал присматриваться к людям. Рядом сидел солдат, почти мальчик. Его левая рука, кое-как перевязанная кровавым куском нижней рубашки, лежала на дощечке, которую он поддерживал здоровой рукой. Расстегнутая шинель его была одета только на одну руку и перехвачена ремнем. У дерева сидел коренастый мужичок с румяными щеками в добротной суконной куртке и крепких сапогах.

"Полицай", -почему-то подумал я.

Были тут и пожилые люди, и совсем старые. Бритоголовые и заросшие. Большинство - в старом цивильном рванье. Настороженные лица выражали тревогу и обреченность, и это делало людей похожими. Они все смотрели в одну точку.

Полная драматизма живая картина напоминала мне почему-то великое полотно Иванова, но там центром был идущий к людям мессия, а здесь - сидящие за столом трое военных.

Люди молчали. Они ничем не могли помочь друг другу, и каждый в одиночку переживал свое горе. Все здесь зависело от находящейся в полусотне метров "тройки".

"Тройка" эта могла без суда определить степень вины каждого. Произвольно решить, кто друг, а кто враг, и обладала исключительным правом карать или временно миловать.

- Сомов! - выкрикнул сержант.

Мой молодой сосед вздрогнул и стал подниматься. Он берег раненую руку и вставал с трудом. Я помог парню, и он медленно пошел к столу. Пустой рукав шинели висел плетью.

А дальше все происходило, как в страшном немом кино. Сомов стоял перед столом спиной к нам. Мы не слышали, что ему говорили. Затем он вдруг как-то весь обмяк, ссутулился и поплелся вправо от стола. Шагах в двадцати его встретил военный в фуражке. Сомов опустился на колени. Военный поднес к его затылку пистолет. До нас донесся только сухой, едва различимый хлопок. Стрелявший ногой столкнул парня в ровик.

Я оцепенел. Ум отказывался понимать происшедшее. Я повернулся к моему бородатому соседу.

- Что это?

- Привыкай! Мы наблюдаем это с восьми утра.

И я "привыкал", ощущая своей спиной каждую уходящую к столу фигуру. Я понял, почему здесь такая зловещая тишина, почему не слышно ни слов утешения, ни сочувствия. Просто всякий раз, когда очередной шел к столу, поляна пустела. Мы только физически сидели здесь, а в мыслях - шагали за уходящими. Мы вместе стояли у стола, вместе выслушивали неслышимые слова. А затем, с еще не до конца осознанным чувством избавления, почти бежали от стола влево или покорно следовали вправо, чтобы больше уже не возвращаться. И это неоднократное умирание и воскрешение, стучавшее в мозгу простыми вопросами: влево? или вправо? - тратило остатки сил.

Солнце уже прошло зенит, но все еще было жарко. Хотелось пить. Нервы были на пределе. Кто-то уже лежал, отрешенный от всего, и его нельзя было докричаться.

Высокий пожилой солдат с бледным небритым лицом внезапно поднялся, запахнул шинель, как плащ, и с невнятным криком бросился к столу. Его тут же остановили словно из-под земли появившиеся охранники и отвели в сторону. Вскоре подошла санитарная машина и увезла больного.

В это время за столом уже никого не было, а к нам, дымя трубой, подъезжала большая полевая двухкотловая кухня. Две изможденные лошадки тащили по поляне свой тяжелый груз.

- Тпрууу, кони-звери! - весело остановил лошадей повар-ездовой. - Налетай, братва! Готовь котелки! Борща насыплю!

Невероятно, но поляна сразу преобразилась. Установилась очередь. У многих оказались и котелки, и ложки, а у кого не было, повар наливал в алюминевые миски. Работал он с прибаутками.

- Вкусный суп "Рататуй" - вместо мяса... сами знаете что.

Но борщ был вкусный, и мясо в нем тоже попадалось. Добавку повар давал охотно, но не отказывал себе в шутливом назидании.

- Налегай на кашу, но помни про парашу!

Люди принимали шутки, улыбались. Не зная правды, можно было подумать, что обедает маршевая рота на привале.

Обед закончился. Повар собрал посуду.

- Но, залетные! - крикнул он.

Лошади легко тронули опустевшую кухню. На поляне возродилась прежняя напряженная тишина. "Тройка" приступила к работе.

Меня вызвали первым. Помню хорошо - страха не было. Мною владело какое-то безразличие. Сегодня я столько раз умирал с другими и допускал самое худшее. Теперь я хорошо рассмотрел сидящих за столом. Капитан - посредине и два старших лейтенанта - по бокам. Мой вскрытый пакет лежал перед ними.

- Здравствуйте! - поздоровался я.

Вместо ответа капитан четко произнес.

- Назовите вашу фамилию, имя и отчество.

Я ответил.

- Идите туда.

Капитан кивнул на группу людей, метрах в тридцати.

"Влево", - как откровение, ударила мысль.

У меня закружилась голова, и я, вероятно, упал бы, потеряв сознание, но меня поддержал стоящий рядом сержант.

Он помог мне дойти до опушки, где сидели люди и возбужденно приветствовали каждого, кто к ним подходил.

ЛЕСОПОВАЛ

Готовился большой этап. Нас не тревожили, и мы пару дней провалялись на соломе в большом сарае. Утром человек пятьдесят, в большинстве своем - офицеров, собрали на пустыре возле сарая. Мы стояли в нестройной шеренге и наблюдали, как пожилой майор и старшина уточняли списки. После окончательной переклички майор обратился к нам.

- Вы направляетесь на проверку в лагерь бывших военнослужащих в район Тамбова. Путь предстоит немалый - свыше четырехсот километров. Этот старшина - начальник караула - единственный ваш хозяин в пути. Никакого самовольства, никаких отлучек. Все вопросы решать только с ним. Он лично отвечает за каждого из вас и наделен соответствующими полномочиями. Старшина, командуй!

Старшина подозвал нас к себе.

- Фамилия моя Зазуля. Отправляемся завтра рано утром. Время уточню. Сегодня будет баня. Подгоните мешки, чтобы ничего не болталось. Вечером выдам сухой паек на неделю. Разберитесь по двое, чтобы легче было делить продукты. Котелки и ложки выдам, у кого нету.

Десяти-пятнадцати-километровые дневные переходы не казались нам трудными. Мы были молоды, здоровы. Не очень тяжелые мешки наши с каждым привалом легчали, а за разговорами и километры не казались длинными.

А вот наши охранники буквально валились с ног. Днем они шли вместе с нами, а ночью, когда мы отдыхали, стояли на посту. Для чего-то охраняя нас. Так было жалко этих парней! Едва присев на привале, они мгновенно засыпали.

Но через неделю, когда старшина увидел, что все мы на месте и бежать никто не собирается, оставлял на ночное дежурство только двоих. Они сменялись через четыре часа, и вскоре все наладилось. И мне кажется, не было никогда этапа, где бы так дружили охраняемые и охраняющие.

К концу же марша мы, с согласия старшины, самостоятельно ходили в деревни за картошкой.

Старшина относился к нам с уважением.

- Вы же - битые парни, а за таких я бы трех небитых отдавал. Повоюете еще! В ваш этап только надежных отбирали, и я обязан доставить вас здоровыми.

Мы видели с каким упорством старшина Зазуля выбивал в пути продукты у прижимистых продснабженцев воинских частей, стоящих вблизи нашего маршрута.

В начале октября мы подошли к реке Цне. Ждали парома. Конечно, люди устали. Долгий марш всех утомил, но заметно было какое-то общее оживление. До лагеря оставалось минут тридцать хода.

Когда мы подошли к лагерным воротам, было уже совсем темно. Нас пропустили, но около часу мы стояли на небольшом плацу и чего-то ждали. Затем пришел наш старшина с каким-то военным. Лейтенант - различил я его звание. Быстро прокричали наши фамилии. Все оказались на месте. Нас привели в пустой двухярусный барак.

Так случилось, что первый наш лагерный день оказался "сухим". Такой день бывал и в армии один раз в неделю, когда варят концентраты, а вместо хлеба дают сухари. Мы вяло хлебали гороховую жижу и грызли огромный черный (от целой буханки) сухарь, размачивая его в чае.

На плацу, куда мы собрались через полчаса, лейтенант объявил, что с пяти часов вечера будет принимать следователь, и каждый должен у него побывать, а затем представил прораба - невоенного человека средних лет.

- Мы будем валить лес. Сегодня посмотрим участок. Многие из вас ходили в лес только за ягодами да грибами. Это осложняет нашу задачу. Рубить лес - дело трудное и опасное, но, как говорится, "не боги горшки обжигают". Я все покажу на месте. Если будете внимательны, то все получится. Дело-то, если разобраться, нехитрое.

Мой разговор со следователем был весьма коротким. Он уточнил кое-какие детали и сказал, что отправляет запрос в Пермь, где я жил до войны и откуда призывался в армию.

Назавтра в восемь часов утра нас построили в колонну по четыре и вывели из лагеря. Подошли конвоиры с собаками.

- Запевай! - крикнул старший конвойный.

Кто-то затянул: "Стоим на страже всегда, всегда...", но песня сразу захлебнулась. По колонне даже прошел смешок. В этой нелепой ситуации строевая армейская песня превратилась в песню охранников.

- Сами бы и пели, - кивнув на охранников, пробурчал мой сосед по ряду. - Идиотство какое-то! Собаки и песня.

Наша делянка оказалась недалеко - километрах в трех от лагеря. Колонна остановилась. Перед нами стояли великолепные корабельные сосны.

"И эту красоту мы должны рубить?" - подумал я.

И точно услышав мои мысли, глядя на лес и ни к кому не обращаясь, прораб сказал:

- Вот уже двадцать лет рублю, и все жалко!

Этот человек сразу стал мне симпатичен.

Прораб толково объяснил, как подпилить дерево, как его подрубить, чтобы оно упало в нужную сторону. В напарники мне определили такого же, как и я, городского парня по фамилии Грин. С Володей, так звали парня, мы быстро сошлись. Он так же, как и я, ничего не умел, но работал охотно. Нужно было подпилить дерево на уровне пятнадцати сантиметров от земли, подрубить его и повалить. Затем срубить сучья. Ствол полагалось разделить на двухметрвые бревна и сложить их в пакеты по два куба каждый. Таких пакетов за смену следовало сделать три. Мы с Володей рьяно принялись за дело, но к первому перерыву так вымотались, что сомневались - выдержим ли вообще. К нам подошел прораб и неожиданно похвалил. Он думал, что будет гораздо хуже.

- Давай, подпилим еще чуток, - обратился он ко мне. - Не перегибай пилу. Видишь - легче пошла. Не жми. Отпускай, когда я тяну. Расслабляйся в это время, отдыхай. Теперь ты, Володя. Легче, легче. У вас получится.

Я еще пару раз ударил топором. Прораб осмотрел подруб, проследил за Володей, который подвел вагу под одну из ветвей и закричал:

- Берегись!

Мы с Володей повалили первое в своей жизни дерево.

Второй рабочий день прошел легче, но до нормы мы все же не дотянули. Площадку убрать не успели и сучья не сожгли. Ужина мы снова не заработали. Я уже засыпал, когда ко мне подошел мужчина, что работал рядом с нами.

- Пустовойт! - представился он. - Буди Володю - разговор есть.

Мы вышли на барак. Там ждал нас напарник Пустовойта.

- Я - Николай, - сказал Пустовойт, - а это Алексей.

Пустовойт развернул тряпицу, где нарезанное кусочками поблескивало сало. От круглого каравая крестьянским движением к себе Алексей отрезал два больших ломтя серого хлеба и протянул нам с Володей.

- Ешьте досыта, - пододвигая сало, сказал Николай.

Он достал из кармана плоскую фляжку. И от этих добрых людей и от глотка крепкого вонючего самогона стало сразу так тепло на душе!

- Вот что, хлопцы, - сказал Пустовойт. - Мы с Алешей оба дня смотрим, как вы работаете. Очень стараетесь, даже слишком. Но сноровка у вас напрочь отсутствует. Филонам мы бы не стали помогать, а вам поможем. Завтра я буду работать с тобой, Борис, а Алеша - с Володей.

Может быть, потому что день выдался теплый, солнечный, мой третий рабочий день был радостью. Аромат соснового леса меня пьянил. У меня все получалось. Николай делился со мной своими "маленькими хитростями".

- Веди пилу горизонтально, не иди внаклон. Поперек волокна режутся легче. Возьми мой топор - топорище у него длиннее почти вдвое. У нас на Гуцульщине такими рубят. Не трать силы на размах - береги их на сам удар. Он должен быть точным и резким. Видишь - получается.

Может быть, для тех, кто долго работал в лесу, эти мои слова покажутся скучными, но для меня лесоруба-новичка каждое слово Николая ложилось на сердце радостью и благодарностью человеческой доброте.

К концу смены и я, и Володя устали зверски, но, благодаря нашим учителям, ужин получили. Пять дней мы так и работали. Я - с Николаем, а Володя - с Алексеем. Но затем нам самим захотелось испытать себя. До конца моего пребывания в лагере, а пробыл я там всего двенадцать дней, мы работали с Володей и всякий раз свои шесть кубов ставили.

Вскоре из Перми пришло подтверждение, что все мои заявления правдивы. Меня восстановили в звании младшего лейтенанта и направили в штаб Приволжского военного округа для продолжения дальнейшей службы.


Содержание номера Архив Главная страница