Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №18(225), 31 августа 1999

Эмиль ГОЛИН (Иллинойс)

КАК КОММУНИСТЫ И ФАШИСТЫ ПОДЕЛИЛИ ПОЛЬШУ

Когда для СССР началась Вторая мировая война? Вопрос этот может показаться праздным. Ну конечно же, 22 июня 1941 года. Именно в этот день Советский Союз подвергся агрессии со стороны гитлеровской Германии, вероломно нарушившей договор о ненападении, и мирная страна была помимо своей воли вовлечена в войну, уже более полутора лет полыхавшую в Европе. Именно такой стереотип трактовки хода событий ненавязчиво, но настойчиво и методично внушал народу советский агитпроп, изображая при этом сталинский СССР лишь в качестве жертвы агрессии, отстаивавшей собственное существование и боровшейся за освобождение из-под нацистского ига народов Европы. А между тем ни дата вступления СССР во Вторую мировую войну, ни изображение его роли в ней, к которым мы так привыкли, не отражают всей исторической правды. Советский Союз вступил в эту войну не 22 июня 1941 года, а более чем за полтора года до того, 17 сентября 1939 года, и не в качестве жертвы агрессии, а как агрессор, фактический союзник гитлеровской Германии в захватнической войне, которую та вела против Польши и вставших на её сторону Великобритании и Франции. И тот факт, что СССР формально не объявил войны ни одной из этих стран, ничего не меняет по существу.

Неспровоцированный предательский удар в спину Польше, у которой с СССР был договор о ненападении, стране, первой оказавшей вооружённое сопротивление гитлеровской агрессии, навсегда войдёт позорной страницей в историю советского государства. Это преступлеие было предумышленным. В секретных протоколах, вошедших составной частью в "договор Молотов-Риббентроп" от 23 августа 1939 года, была заранее определена линия разграничения между вермахтом и Красной Армией по рекам Нарев, Висла и Сан (то есть Советский Союз намерен был оккупировать примерно половину прежней польской территории вплоть до самой Варшавы). Что касается существования Польши как государства, то решение этого вопроса откладывалось упомянутыми протоколами на неопределённое время.

Намерение осуществить вторжение в Польшу поставило перед Сталиным две нелёгкие задачи. Прежде всего следовало правильно выбрать момент начала вторжения. Как известно, немецкое нападение на Польшу произошло 1 сентября 1939 года, в ответ на что Великобритания и Франция 3 сентября объявили Германии войну. Продвижение немецких войск, намного превосходивших польскую армию и по численности, и по вооружению, и в тактическом отношении, происходило настолько быстро, что явилось неожиданностью не только для польского правительства и командования, но даже и для Сталина. Красная Армия была не готова к немедленному выступлению, и на подготовку ей требовалось некоторое время. К тому же нападение на Польшу сразу же вслед за Германией грозило объявлением войны Советскому Союзу Англией и Францией, чего Сталин, естественно, стремился избежать. Кроме того, в этом случае СССР слишком явно выглядел бы агрессором как в глазах всего мира, так и собственного народа. Так что спешить с нападением на Польшу было нельзя. Однако и промедление было опасно. Военные действия между вермахтом и польской армией могли в любое время завершиться капитуляцией поляков. Что в таком случае должен был делать Сталин? Ведь не мог же он начать новую войну с Польшей уже после её капитуляции немцам? И, таким образом, все его планы территориальных приобретений могли пойти прахом. К тому же, кто знает, вернёт ли Гитлер захваченную вермахтом польскую территорию к востоку от демаркационной линии, если Сталин промедлит с выступлением?

После двух недель тягостного выжидания советский вождь наконец принял решение начать военные действия после падения Варшавы, о чём Молотов и объявил германскому послу Шуленбургу 14 сентября.

Что касается немцев, то Риббентроп стал бомбардировать Москву требованиями немедленно начать военные действия против Польши едва ли не с самого начала войны. Гитлер был заинтересован в том, чтобы совместными действиями вермахта и Красной Армии поскорее сломить сопротивление поляков, чтобы германское командование могло укрепить свои слабые силы на западе на случай, если французы вдруг проявят военную активность. Другая причина настойчивых требований Риббентропа состояла в том, чтобы продемонстрировать Западу и всему миру, что Германия не одна, и что Советский Союз является активным соучастником уничтожения суверенного Польского государства.

Уже 3 сентября, в день объявления Англией и Францией войны Германии, Риббентроп дал указание Шуленбургу поторопить русских с занятием причитающейся им части Польши. Молотов уклончиво ответил, что "время ещё не пришло" и что "чрезмерной поспешностью мы можем нанести вред нашему делу" (сборник трофейных документов Nazi-Soviet Relations 1939-1941. From the Archives of the German Foreign Office. Department of State. Washington, 1948, pp.86-87. Примечательно это выражение - "нашему делу": ведь речь идёт о нацистской Германии и коммунистическом СССР!). 8 сентября Шуленбург делает запрос Молотову о "военных намереиях советского правительства" (там же, с.90) и на следующий день получает заверение, что Россия начнёт военные действия в пределах ближайших нескольких дней. Во время беседы с советским наркомом иностранных дел 10 сентября (между ним и Шуленбургом все эти дни поддерживался непрерывный контакт) германский посол, по его словам, "настойчиво объяснил Молотову, сколь важны в данной ситуации быстрые действия Красной Армии" (там же, c.91). Молотов же в качестве причины оттяжки советского выступления назвал то обстоятельство, что советское правительство застигнуто "совершенно врасплох неожиданно быстрыми германскими военными успехами", и потому советское военное командование оказалось в "трудном положении", ибо Красная Армия рассчитывала, что в её распоряжении несколько недель, а теперь оказалось, что лишь несколько дней (там же, с. 91).

Можно предположить, что Кремль, сознавая всю неприглядность акции, которую он намерен был осуществить, не прочь был переложить на Германию главную ответственность за уничтожение Польского государства...

16 сентября Шуленбург опять у Молотова и передаёт ему требование Риббентропа (которого, видимо, не удовлетворило упомянутое выше обещание Молотова начать войну после падения Варшавы и терпение которого было уже на пределе) сообщить ему "день и час" советского вторжения в Польшу (там же, c.94). И, наконец, в 2 часа ночи 17 сентября Сталин лично пригласил к себе Шуленбурга, чтобы сообщить долгожданную радостную весть: через четыре часа, в 6 часов того же утра, Красная Армия перейдёт польскую границу. Падения Варшавы Сталин так и не дождался - после героической, но безнадёжной обороны она капитулировала лишь 27 сентября.

Второй трудный вопрос, вставший перед Сталиным в связи с его намерением напасть на Польшу, заключался в том, чтобы найти более или менее приемлемое оправдание этому разбойничьему акту. Само собой разумеется, Сталин стремился скрыть от мировой общественности и собственного народа истинные экспансионистские мотивы этого шага. Объяснение же вторжения в Польшу стремлением передвинуть границы СССР на запад с целью укрепления его обороноспособности явно не годилось: от кого намерен был Советский Союз обороняться - от гитлеровской Германии, ставшей в одночасье его лучшим другом, и с которой только что был подписан договор о ненападении? Такое объяснение не только ставило бы под сомнение политику СССР в отношении Германии, но и выглядело бы просто смешным.

Выбирая подходящее обоснование своей агрессивной акции, Сталин в конце концов остановился на версии, согласно которой Польша якобы "распалась", и потому Советскому Союзу "необходимо прийти на помощь украинцам и белорусам, которым "угрожает" Германия", - так сформулировал посол Шуленбург в своей секретной и срочной депеше в Берлин суть сказанного ему Молотовым во время встречи 10 сентября. "Этот аргумент, - продолжал посол, - необходим (по словам Молотова) для того, чтобы сделать интервенцию Советского Союза внушающей доверие массам и в то же время позволяющей избежать того, чтобы Советский Союз выглядел агрессором" (там же, с.91).

Беспредельный цинизм! И не только в том, что Сталин намерен был обмануть свой народ, но и в том, что о планируемом обмане предварительно со всей откровенностью ставится в известность Гитлер. Впрочем, какие секреты могут быть между друзьями!

14 сентября Молотов, беседуя с Шуленбургом, пошёл ещё дальше, прямо задав тому следующий "пикантный" вопрос: какова будет реакция Германии, если Советский Союз переложит на неё вину за свою интервенцию в Польшу? (см.: The Rise and Fall of the Third Reich by William Shirer. Fawcett Publications, Inc., Greenwich, Conn., 1963, p.830). На следующий день возмущённый Риббентроп ответил решительным возражением. Тогда советская сторона предложила компромисс: тезис о "защите" украинцев и белорусов сохранится, но вопрос, от кого именно собрался их защищать Советский Союз, будет обойдён молчанием. Однако и такой вариант Шуленбурга не удовлетворил, так как и в этом случае, кроме как от Германии, украинцев и белорусов защищать было не от кого.

Цитирую далее по очередному донесению Шуленбурга в Берлин: "Молотов признал, что предложенный советским правительством аргумент содержит нотку, раздражающе воздействующую на немецкую чувствительность, но попросил, ввиду трудной для советского правительства ситуации, чтобы мы не позволили такой мелочи стать у нас на пути. К сожалению, советское правительство не видит возможности какой-либо иной мотивировки... поскольку Советский Союз должен так или иначе оправдать перед заграницей свою нынешнюю интервенцию" (Nazi-Soviet Relations, p.95). И опять вопиющий цинизм!

Немцы в конечном счётё уступили. Ещё бы не уступить, если им предстояла решающая битва на западе с французской и британской армиями, - обострять отношения с СССР было ещё рано.

Как же в конечном счёте объяснил Кремль своё неспровоцированное вторжение в суверенную страну? Стиль официального заявления советского правительства позволяет без всякого сомнения утверждать, что его текст был написан ни кем иным, как самим Сталиным. В заявлении мы не только не находим даже намёка на выражение сочувствия польскому народу, но, более того, вина за советское вторжение возлагается в нём на само польское правительство, якобы покинувшее украинцев и белорусов на произвол судьбы. Заявление начиналось с утверждения, будто война с Германией вскрыла "внутреннюю несостоятельность" (!) Польского государства. (В чём заключалась эта "несостоятельность"? Если в его многонациональном характере, то ведь истории известны (и по сей день существуют) и другие многонациональные государства?). Далее утверждалось, что Варшава более не существует в качестве столицы (Варшава в это время мужественно отражала попытки немцев овладеть ею), что "польское правительство распалось (!) и не проявляет признаков жизни (в действительности оно в ночь на 18 сентября - уже после советского вторжения - эмигрировало в Румынию, намереваясь отправиться во Францию, а не распалось. - Э.Г.). Это значит, что польское государство и его правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили свои действия договора, заключённые между СССР и Польшей (в действительности правительство в эмиграции, пользующееся дипломатическим признанием, с точки зрения международного права, остаётся законным правительством страны, захваченной врагом, и все заключённые этим правительством прежде договоры сохраняют свою юридическую силу. - Э.Г.). Предоставленная самой себе (!) и оставленная без руководства Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей (!), могущих создать угрозу для СССР" (!) (цит. по: К. Типпельскирх. История Второй мировой войны, т.1. - "Полигон", Санкт-Петербург, 1994, сс.28-29).

Оказывается, Польша, две трети которой уже были оккупированы немцами, была "предоставлена самой себе" и являлась угрозой для СССР! Далее в заявлении сообщалось, что советское правительство посчитало необходимым взять под защиту "жизнь и собственность" брошенного на произвол судьбы населения Западной Украины и Западной Белоруссии. Таков был этот образец сталинского искусства лжи.

И ещё один документ был опубликован в связи со вступлением СССР во Вторую мировую войну. Это было совместное германо-советское коммюнике, призванное оправдать уничтожение Польского государства. Проект его был прислан Риббентропом в Москву уже 17 сентября, но Сталину он не понравился, ибо, по его мнению, "он представляет факты чересчур откровенно". После чего вождь опять собственноручно написал свой вариант этого документа, приведший самого Гитлера в восторг. В коммюнике, опубликованном 19 сентября, утверждалось, что совместная цель Германии и СССР состоит якобы в том, чтобы "восстановить мир и порядок в Польше, разрушенные вследствие распада Польского государства, и помочь польскому народу создать новые условия для его политической жизни" (Nazi-Soviet Relations, с.100). Как говорится, "умри - лучше не скажешь!"

В трагедии, постигшей Польшу, был и один курьёзный момент. Рано утром 17 сентября, когда первые советские части начали переходить её восточную границу, замнаркома иностранных дел СССР Потёмкин пригласил к себе польского посла в Москве Гржибовского, чтобы вручить ему ноту Советского правительства. Подозревая неладное, посол попросил, чтобы ему предварительно в устной форме изложили её содержание. Потёмкин ответил, что это заявление правительства СССР о том, что в связи с последними событиями Республика Польша прекратила своё существование. "Польша никогда не перестанет существовать!" - воскликнул Гржибовский и отказался принять ноту. Замнаркома сунул ему ноту в руки, но тот швырнул её на стол с возгласом: "Никогда!" Это повторялось несколько раз, после чего разгневанный посол покинул кабинет. Но когда он подъехал к зданию посольства, там его уже ждал посланец из наркоминдела с той же нотой в руках. Гржибовский тут же отправил его туда, откуда тот прибыл. Тогда сотрудники наркоминдела нашли другой выход из положения: нота была опущена в обычный почтовый ящик и через сутки получена в посольстве (см. Leonard Mosley. On Borrowed Time. How World War II Began. Random House. - New York, 1969, с.466. В книге Потёмкин ошибочно назван Вышинским).

Несмотря на катастрофические поражения главных сил польской армии в боях с вермахтом на западе страны, её немногочисленные части, оставленные для прикрытия тыла - границы с СССР, - а также отошедшие с запада остатки главных сил оказали неожиданно вторгшейся Красной Армии храброе, но неорганизованное сопротивление (некоторые польские части получили приказы не сопротивляться, потому что их командиры думали (или надеялись), что Красная Армия идёт Польше на помощь). Особенно сильные бои вспыхнули, в частности, восточнее Белостока и Бреста, а также в районах Ковеля и Львова. Однако силы были неравны: вторгшиеся советские войска, по данным английской официальной истории Второй мировой войны (см. Дж.Батлер. Большая стратегия. Сентябрь 1939 - июнь 1941. - "Иностранная литература", М., 1959, с.74), насчитывали около 20 дивизий, в то время как численность всей польской армии по состоянию на 1 сентября (то есть до немецкого нападения) составляла 30 пехотных и 6 кавалерийских дивизий. К тому же Красная Армия имела авиацию, которой поляки к моменту советского наступления были уже полностью лишены. Следует также иметь в виду, что командование Красной Армии предварительно запросило у немцев и получило имевшуюся у них разведывательную информацию относительно польской армии. Так что не удивительно, что всё было кончено к 21 сентября.

Сообщение об итогах военных действий, сделанное Молотовым в выступлении на очередной сессии Верховного Совета 31 октября носило отчётливо выраженный характер победной реляции. Без всякого стыда было сообщено советскому народу и всему миру, что Красная Армия захватила богатые трофеи: 900 артиллерийских орудий, 10 тысяч пулемётов, 1 миллион снарядов и даже 300 боевых самолётов (последняя цифра весьма сомнительна, ибо по данным упоминавшегося выше Типпельскирха, "немецкие военно-воздушные силы в первый же день наступления уничтожили слабую польскую авиацию на её аэродромах" (указ. соч., c.24). Потери же Красной Армии в ходе военных действий составили всего лишь 734 человека убитыми и 1 862 ранеными. Что касается польских потерь, то о них Молотов предпочёл умолчать, однако тот же Типпельскирх называет цифру 217 тысяч человек, попавших в советский плен. Пленные подвергались немедленной сортировке, офицеры отделялись от солдат, после чего началась транспортировка и тех, и других в Сибирь и другие восточные районы страны, продолжавшаяся всю зиму 1939-40 годов, причём путь этот пережить смогли далеко не все. Правда, кое-кого в Сибирь не отправили. Весной 1940 года 15 тысяч пленных польских офицеров (среди них немало евреев) были расстреляны в Катыньском лесу и других местах. Так что в декабре 1939 года Сталин, отвечая на полученное от Гитлера поздравление с 60-летием со дня рождения, имел все основания в ответной телеграмме заявить, что дружба народов Германии и Советского Союза "скреплена кровью". Вождь, конечно, имел в виду кровь немецких и советских солдат, пролитую в войне против общего врага - Польши, но невольно напрашивается иное истолкование этой фразы: скорее, это была польская кровь, уже пролитая, и та, которую он ещё намеревался пролить.

Встреча двух победоносных армий произошла значительно восточнее обусловленной демаркационной линии - немцы пересекли Вислу и продвинулись до Буга, вступив в Брест, а также во Львов (хотя польский гарнизон в цитадели продолжал сопротивление). Не обошлось и без инцидентов: в районе Львова германские войска приняли своих советских друзей и союзников за поляков и обстреляли их, но досадное недоразумение было вскоре улажено. Начались братские встречи военнослужащих обеих армий, поднимались тосты за нерушимую германо-советскую дружбу, проводились совместные военные парады. 22 сентября Ворошилов и германский военный атташе в Москве генерал Кёстринг подписали соглашение о военной оккупации Польши, и в Белостоке начала заседать совместная советско-германская комиссия для разрешения вопросов, представлявших взаимный интерес.

В самый разгар этой идиллии Сталин, понимая, что от Гитлера, пока существует западный фронт, можно получить кое-что ещё, решил этим воспользоваться. Как уже упоминалось выше, в августе вопрос о том, будет ли воссоздано хоть какое-нибудь Польское государство, оба диктатора оставили открытым. Однако 19 сентября, после очередной встречи с советским наркомом иностранных дел, посол Шуленбург сообщил в Берлин, что "Молотов дал понять: первоначальная склонность советского правительства и лично Сталина к тому, чтобы разрешить существование остаточной Польши, уступила место склонности к разделу Польши по линии Писса - Нарев - Висла - Сан. Советское правительство желает тотчас начать переговоры по этому вопросу" (Nazi-Soviet Relations, с.101. Писса - небольшая река у границы Восточной Пруссии). Риббентроп ответил согласием и предложил снова приехать в Москву для заключения соответствующего соглашения.

Таким образом, инициатива окончательной ликвидации Польского государства принадлежала не кому иному, как Сталину. Здоровая инициатива, не правда ли?

Однако замыслы "вождя трудящихся всего мира" этим не исчерпывались. Он предложил отдать немцам польские земли между Варшавой и Брестом и Люблинское воеводство (уже фактически находившиеся в их руках, так как вермахт опередил Красную Армию), а взамен потребовал Литву (которая, согласно августовскому протоколу, относилась к "зоне" Германии).

27 сентября Риббентроп вторично прибыл в Москву и на следующий день подписал с Молотовым второй договор, носивший невинное название "Договор о дружбе и границе". Секретные протоколы к нему зафиксировали предложенные Сталиным окончательную ликвидацию польской государственности и территориальный "бартер".

Чем руководствовался Сталин, воспротивившись воссозданию даже карликового обрубка Польского государства и предложив произвести обмен польских земель на Литву? Возможно, со свойственной ему подозрительностью он сомневался в том, что немцы отведут свои войска к намеченной в августе демаркационной линии, и стремился теперь изобразить дело так, будто он по собственной воле "отдаёт" им положенную ему часть польских земель, приобретая тем самым право на получение компенсации в виде Литвы. Не исключена возможность и того, что он предпочёл не иметь дела даже с видимостью Польского государства, которое неизбежно являлось бы марионеткой либо Германии, либо СССР и могло стать источником трений между ними. Кроме того, Сталину был хорошо известен свободолюбивый национальный характер поляков, нашедший своё отражение в неоднократных восстаниях против власти Российской империи, и поэтому он предпочёл переложить разрешение могущих возникнуть с ними "осложнений" на плечи немцев (таково и мнение американского историка Уильяма Шайрера).

Существует также предположение, что, отдавая все польские земли Германии, Сталин хотел избавиться от многих сотен тысяч евреев, проживавших (о чём ему было хорошо известно) на уступаемой немцам территории (получив взамен лишь около 170 тысяч "литваков"), в результате чего из 3 с лишним миллионов еврейского населения довоенной Польши 2 миллиона оказались под властью немцев (эту цифру приводит историк Холокоста Арно Майер). Возможно также, что, выступив против воссоздания в будущем даже видимости Польского государства, Сталин руководствовался чисто личными мотивами - присущим его характеру в огромной степени злопамятству и мстительности: он не простил полякам военного поражения Советской России в войне 1920 года, поражения, в котором он сам был в значительной степени повинен, воспротивившись своевременной переброске Первой конной армии из-под Львова в район Варшавы (не мстительностью ли объясняется и его приказ о расстреле пленных польских офицеров в Катыньском лесу?).

Так 60 лет назад произошло вступление СССР во Вторую мировую войну, результатом которого стал ещё один, четвёртый по счёту в истории, раздел Польши. Сталин был доволен, и, как свидетельствуют очевидцы, при подписании сентябрьского договора его лицо выражало "видимое удовлетворение". Церемония подписания этого договора фиксировалась фотографами, и Сталин, который, как отмечают все близко знавшие его, умел, когда нужно, быть обаятельным, желая продемонстрировать своё расположение к немецким гостям, перед очередным фотографированием подошёл к адъютанту Риббентропа - молодому, представительному оберштурмфюреру СС Рихарду Шульце, скромно стоявшему в штатском костюме в стороне, и, взяв его за руку, потянул в кадр. После заключительного тоста с шампанским Сталин снова взял его за руку, затем пожал её и сказал, что в следующий раз тот должен прийти в форме. Что Рихард Шульце и сделал в 1941 году.

Но то будет через 2 года. А сейчас у Сталина на очереди была Финляндия.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница