Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №18(225), 31 августа 1999

"У власти-то у этой, словно азарт такой был: как видят, что человек больше других знает, или что-то у него хорошо получается - тут они его и прижимали... Расшифровывали как врага народа. И убивали... Ведь говорят: "который способен, находчивый, его не закопаешь, не зароешь, пока не убьешь""1. Так просто и четко формулирует крестьянская мудрость корень самого главного и самого страшного урона, нанесенного России советской системой - истребления людского "золотого фонда" страны. От сметливого и работящего (а потому и зажиточного!) крестьянина, до цвета интеллигенции - Мандельштама, Мейерхольда, Карсавина, Михоэлса... Не могла такая "косьба" пощадить и востоковедов.

Марианна Васильевна Баньковская - дочь великого русского китаиста, академика Василия Михайловича Алексеева (1881-1951), который подвергся в 1949 году жесточайшей травле и был изгнан его партийными "учениками" с Восточного факультета ЛГУ. На протяжении последних 20 лет судьбы репрессированных востоковедов составляли предмет постоянного исследовательского, авторского и просто сердечного человеческого внимания М.В.Баньковской. Ряд ее работ по этой кровоточащей "теме" был опубликован в научных сборниках и периодике. Много раз она выступала с докладами на различных научных заседаниях, посвященных памяти репрессированных ученых, на собраниях "Мемориала", участвовала в разного рода общественных начинаниях, целью которых было вернуть память о погибших ученых-востоковедах.

Марианна Васильевна работает над завершением книги об отце, над рядом изданий и переизданий научных трудов В.М.Алексеева, над комментариями к его переводам и еще над многими, многими сюжетами.

Но когда в телефонной беседе расспрашиваешь ее, как движется работа над той или иной рукописью, в ответ неизменно можно услышать: "...и, все-таки, прежде всего, конечно, книга о Щуцком". О Юлиане Константиновиче Щуцком, который, как и другой блистательнейший ученик Алексеева, Николай Александрович Невский, был уничтожен властью, одержимой азартом превратить страну в царство равной серости...

Екатерина Поршнева (Бостон)



Марианна БАНЬКОВСКАЯ-АЛЕКСЕЕВА (С.-Петербург)

"ЯРКИЕ ВСПЫШКИ" НА ФОНЕ...

В 1997 году "юбилейная" цифра 60 (юбилей, Jubilaeus, - празднование годовщины, так что в данном случае необходимы кавычки) коснулась практически всех областей, всех сторон жизни страны и культуры. Огорчительно, что востоковедение, заплатившее 60 лет назад чудовищную дань большевистскому Молоху, особого поминания не удостоилось, хотя еще в 1990 году был напечатан мартиролог "Репрессированное востоковедение", в котором 1937 и 1938 гг. в датах жизни (смерти) повторяются с поистине маниакальным постоянством.

За два эти года из одного только Института востоковедения ушли в тюрьмы около 40 ленинградских востоковедов, при том, что весь штат довоенного института никогда не превышал 90 человек. 24 ноября 1997 года на заседании ученого совета индолог Я.В.Васильков, работающий над переизданием мартиролога, огласил имена расстрелянных в этот день, один только этот день - 24 ноября 1937 года, 12 востоковедов. Вот этот поминальный список: Б.А.Васильев, П.И.Воробьев, Д.П.Жуков, Г.Ильвес, Мори Миноро, Н.А.Невский и его жена Исоко Мантани-Невская, В.С.Пухов, М.И.Тубянский, Тэн Хан-лин, И.П.Жван, В.Е.Чикирисов.

В 1945 году китаист академик В.М.Алексеев писал своему ученику - профессору Л.З.Эйдлину: "Заканчиваю статью "Китаистика в нашем университете", не легко, очень не легко! Нельзя ни ругать, ни хвастаться, ни упоминать имен одиозных, но исторических для китаистики..."

В настоящем варианте нашей публикации, предлагаемом читателям журнала "Вестник", из этих исторических имен2 будут названы лишь два: Н.А.Невский и Ю.К.Щуцкий. Оба - давно общепризнаны как самые блистательные из учеников Алексеева, точнее из числа тех, кому он дал такое ударное определение: "Яркие вспышки среди безвольного серья, симулянтов приличия". Пламя этих вспышек было сбито - погашено - в годы террора.

В.М.Алексеев и Ю.К.Щуцкий. Начало 20-х годов. Фото В.М.Алексеева.

Не смея "упоминать имен одиозных", Алексеев не мог и молчать об "исторических для китаистики заслугах. В большой отчетной и программной статье о советской синологии, которую он готовил сначала к 1937 году - ее 20-летию, а затем довел до 1947-го, Алексеев умышленно вообще снял все имена китаистов, заменив их анонимным "мы". За это его иезуитски ругали в 49-м, во время последнего на его веку идеологического погрома, и уже прошедшая гранки статья "Советская синология" осталась лежать, по выражению Алексеева, "в архивном захоронении". К жизни она вернулась только в 1982 году в сборнике "Наука о Востоке", и комментарии раскрыли все "скобки", назвав поименно всех, кого нельзя было упоминать Алексееву. При этом оказалось, что, например, один только Щуцкий был безымянно им упомянут 11 раз.

Мы почти не включали в публикацию научные оценки, которые Алексеев успел дать трудам этих своих учеников в научных отзывах и характеристиках, написанных при их жизни, а после исчезновения - в анонимных обобщениях. Цель публикации иная: представить почерпнутые из архива Алексеева свидетельства жизни этих ученых, помогающие понять секрет ее горения.

"Горите энтузиазмом, но не гедонизмом. Победительная жадность к знанию и энтузиазм - это панацея", - так взывал Алексеев в 1921 году в речи, обращенной к "молодому востоковедению". Панацея годилась, естественно, далеко не для всех. "Студент должен быть не учеником, а деятелем. "Средний" уровень студента надо отбросить. Высшая школа - ставка на высших". Под "высшими" Алексеев разумел всех тех, в ком прежде всего видел "интеллигентный запрос к пониманию чужой культуры, не допускающий до пассивной покорности урочному заданию". Тех, кто не шарахался открыто или закамуфлированно ("симулянты приличия") от такой установки, Алексеев замечал сразу и относился к таким студентам, как к равным, считая, что багаж знаний - дело наживное, важно лишь, чтобы у них была интеллектуальная и душевная емкость, годная для такого багажа. И ради наполнения этих емкостей "достойным питанием" Алексеев готов был работать и работал ночами.3 Уважение, с которым он относился к своим студентам, не останавливалось на равенстве отношений: "Учиться у своих же учеников - радость необыкновенная. Но если она связана с прогрессивным отставанием от них, то это форменное несчастье, от которого упаси меня, Боже". От этого несчастья Бог его спас, не оградив от много худшего - уничтожения любовно им выращенной, блистательной смены. Делая ставку на высших, меряя их своей меркой и составляя, исходя из этих мерок, свои новые программы, Алексеев вступал на путь опасный - и пропал бы, если бы не появлялись на его курсах время от времени, (вопреки "сюжету" судьбы и эпохи), люди, которым эти программы были и по плечу и по нутру, - "яркие вспышки".

Первой и самой яркой - ослепительной! - был: Николай Александрович Невский (1892-1937).

Приступив к преподаванию в 1910 году, Алексеев сразу заметил белокурого, стройного, жизнерадостного студента, который поглощал знания "полносочно, не зная препон". В дневнике 13-го года Алексеев сказал о нем проникновенно: "Мой двойник, только сильнее и вообще лучше".4

Любовь была взаимной - на фотографии, подаренной учителю заканчивающим университетский курс учеником, надпись:

"Дорогому Василию Михайловичу Алексееву в память многократных совместных бесед, вдохнувших в меня любовь и интерес к странам Дальнего Востока. Ваш одухотворенный облик будет вечно служить мне путеводной звездой. Один из семи.

Н.Невский С. Петербург 29 января 1914 г."

Хотя Невский вскоре отошел от китаистики5 и занялся изучением Японии, связь между учителем и учеником не потеряла ни в научной глубине, ни в чувстве. 2 ноября 1917 года Алексеев пишет Невскому в Японию: "Как я рад был получить Ваше письмо от 8 октября! Вы себе не можете представить! Подумайте, ведь я в Вас вижу все самое лучшее, вы - лучший из всех моих учеников... В Вас горит и энтузиазм, и свет науки, Вам принадлежит будущее. Со способностями Вы соединили редкую любовь к труду и знанию, окрашенные в идеальный колорит, бескорыстный, честный, молодой и яркий. Когда мне Елисеев говорит о том, сколь высокого мнения о Вас японские ученые, то я верю и не удивляюсь. Еще бы! Разве можно не восхищаться Вами?"

Дата письма объясняет дальнейшее его содержание. Под впечатлением событий 25-26 октября, приведших к полному хаосу, Алексеев открыто старается удержать Невского от возвращения домой: "...сидите в Японии а tout prix (любой ценой, франц. - Е.П.). ...Я надеюсь, что Вы послали прошение в Факультет своевременно и что Вам командировку продолжат. Но если бы это и не случилось, сидите на месте, хотя бы нищенствуя: здесь будет хуже. Мы все растерялись, и каждый чувствует себя как бы накануне своей погибели... Если больше не увидимся, обнимаю Вас крепко, от души... я счастлив был и остаюсь тем, что Вы были моим учеником..."

Н.А.Невский с женой Исоко Мантани-Невской.

Когда в 1922 году в отношении правительства к науке и ученым наметились позитивные проблески, Алексеев хлопочет о том, чтобы были приняты "спешные меры к облегчению Н.А.Невскому доступа в Россию". Главным аргументом за возвращение Невского были результаты его работы в Японии: несмотря на трудные жизненные условия, молодой ученый сумел накопить "огромный первоклассный научный материал в области японской этнографии и литературы, надлежащий обработке на русской территории и в русском университете". Тезисы о том, что ученый, как и всякий творящий, может сохранить себя в таковом качестве, только оставаясь на родной почве, тогда еще не прошел "поверку" массовым закапыванием этих творческих личностей в гулаговские могильные недра этой самой "почвы"...

Опасения относительно возможности дурных для Невского последствий возвращения, по-видимому, не оставляли Алексеева даже тогда, когда он, уступая прежде всего настойчивому желанию самого Николая Александровича, старался ускорить его возвращение. О том косвенно говорит и письмо Алексееву тетушки Невского - В.Н.Крыловой - из Рыбинска от 30 марта 1925 года: "Я вполне солидарна с Вами, что вернуться Коле в настоящее время в СССР не имеет смысла... Благодаря Вам я могу теперь списаться с ним и посоветовать ему остаться навсегда в новом отечестве, т.к. не всегда можно сказать, что дым отечества нам сладок и приятен".

Но жизнь шла, востоковедение в Ленинграде, хотя и с многими трудностями, развивалось, и отсутствие в его рядах Невского выглядело вопиюще нелепым. В отчете Алексеева за 1928 год по Азиатскому музею особо значительной деятельностью Дальне-Восточного отдела названа посылка фотокопий с приведенных в систему тангутских рукописей Н.Невскому, профессору Исихаме и Э.Цаху, что, как сказано в отчете, должно "сильно способствовать прогрессу этого важнейшего дела синологической современности".

Благодарный отклик - в письме Невского от 26 января 1929 года: "Громадное вам спасибо за исполнение заказа на тангутские фотокопии и оплату его... Надеюсь, большое количество текстов увеличит мой словарь. Хотелось бы слышать Ваше конкретное мнение относительно способа составления словаря и расположения в нем идеографов". (Дальше - длинный перечень). "Опишите, как встретили Новый год. Я так много лет уже далек от этого удовольствия..."

Невский все энергичнее рвется домой, и Алексеев все энергичнее хлопочет.

В 1929 году Невский вернулся. В архивном фонде Алексеева есть не имеющий даты листок, относящийся, скорее всего, именно к 29-му году. Обращаясь к директору Азиатского музея, Алексеев просит пригласить Невского "для разбора и выяснения тангутского фонда, хотя бы временно и без оплаты, на каковые условия Н.А. соглашается". Временно и бесплатно, но заниматься своим делом! Что может быть важнее, приоритетнее для всякого подлинного творца-интеллигента? В этой связи стоит привести опубликованные в книге "Наука о Востоке" слова Алексеева о том, что для большинства интеллигентов, сотрудничавших во "Всемирной литературе", это было не способом заработка, а "прямо данью культурного человека, живущего не одним лишь насущным моментом".

Невский успел вкусить радости новогодних встреч, общения со старшими и младшими коллегами, насладиться атмосферой встреч Нового года, дружеских застолий, славных не столько яствами, - с этим, естественно, было "туговато", - сколько душевным теплом, юмором, экспромтами.

Среди рукописей "Малаки"6 - конверт с надписью рукою Алексеева: "Сатирикон Щуцкого и Васильева - вечер моих учеников в честь Н.А.Невского 25 сент. 1929". Куплеты начинаются общим славословием Азмузу (Азиатскому музею), Инбуку (Институту буддийской культуры) и самой "Малаке". Затем следуют юмористические персоналии, среди которых и два япониста - Н.Невский и Н.Конрад:

Два самурая, два Николая
            и тут, и там,
Ученым саном и стройным станом
            пленяют дам!

Одному из "самураев" остается несколько лет на идущую полным ходом работу над тангутско-русско-английским словарем. Да и эти оставшиеся годы будут завалены работой в Институте востоковедения, в Эрмитаже, преподаванием японского языка в Ленинградском восточном институте им. А.С.Енукидзе и ЛИФЛИ (Ленинградский институт истории, философии и лингвистики), составлением учебника японского языка и пр., пр. Наблюдая, как вся эта "текучка" съедает время и творческие силы Невского, Алексеев в докладе с жутким, но, увы, вполне историческим названием "Стахановское движение и советская китаистика" говорил с отчаянием: "На наших глазах хиреет и погибает ученый колоссального творческого масштаба Н.А.Невский (пишет собственноручно учебники-азы)". В 1934 году Алексеев представил Н.А.Невского к избранию в Академию, надеясь что избрание оградит гениального ученого от "проклятых мелочей"...

После возвращения в 29-м году Невский жил в одной с Алексеевыми квартире в доме 17 по улице Блохина. Затем привез из Японии жену и дочку. Из воспоминаний Н.М.Алексеевой (жены В.М.Алексеева): "3 октября 1937 г. Около 12-ти ночи позвонили с парадной. В.М. вышел открыть, вышел и Н.А. со своей половины. Это мог быть Конрад (он жил этажом выше), а оказалось - НКВД, к Невскому. Был длительный обыск, все перевернули и его увели... Никогда не забуду его голос, произнесший последние слова: "Прощайте, дорогой мой!"".

19 ноября 1937 года Николай Александрович Невский и его жена Исоко Мантани-Невская были осуждены по статье 58, 1-а и 24 ноября расстреляны.

7 октября Алексеев позволил себе записать в дневнике лишь такое: "...после потрясений, идущих крещендо, очевидно до окончательной катастрофы, работа падает из рук".

В упоминавшейся выше статье "Советская синология", Алексеев писал: "...Самыми примечательными и научно значительными синологическими трудами в области исследования среднеазиатских вопросов являются труды по истории и языку древних тангутов... По текстуальной критике, лингвистической точности и вообще по научной предприимчивости и научному достоинству эти труды могут войти в мировую науку, что и признано в специальной литературе".

И было признано в родной стране лишь в 1962 году, когда "Тангутской филологии" Н.А.Невского присудили Ленинскую премию.

(Окончание см. Вестник #20(227), 1999)


1 См.: Голоса крестьян: Сельская Россия ХХ века в крестьянских мемуарах. - Аспект Пресс, Москва, 1996. (Примечания Е.Поршневой. - Прим. ред.)

2 В полном варианте статьи М.В.Баньковской "Семь ярких вспышек" (Петербургское востоковедение, выпуск 4, Санкт-Петербург, 1994), написанном на основе материалов архива В.М.Алексеева, рассказывается о судьбе семи его учеников, чьи судьбы были или "решены" пулей чекистов или поломаны до такой степени, что они так и не смогли принести отечественной науке той пользы и мирового признания, на которое русское востоковедение, - и, в частности, китаистика, издавна имело веские основания претендовать. Кроме Невского и Щуцкого, в публикации приведены неизвестные ранее материалы о Б.А.Васильеве, Н.С.Мельникове, А.А.Штукине, В.М.Штейне и В.А.Вельгусе.

3 Высшей оценкой верности Н.Я.Марра миссии служения ученикам для В.М.Алексеева было сравнение его с пеликаном из известного стихотворения Мюссе. Но и сам Алексеев был таким пеликаном, готовым кормить собой. Более того, он только тогда и мог быть счастлив, когда было кого кормить - своими знаниями, своим опытом, миропониманием - своей кровью.

4 Эти слова стали названием для отдельной статьи М.В.Баньковской, в которой рассказывается о студенческих годах Н.А.Невского. (Восток, 1992, #5).

5 С приходом на Восточный факультет В.М.Алексеева началось повальное увлечение китайским искусством и в особенности классической поэзией, обаяния которой не мог не почуствовать каждый, кому довелось учиться у Алексеева. Но на выбор Невским темы дипломной работы, посвященной творчеству великого китайского поэта Ли Бо, несомненно, повлияло давнее пристрастие Невского к поэзии. Он любил Брюсова, восторгался Блоком, называл "светлосолнечной" поэтику Бальмонта. Академик Н.И.Конрад рассказывал: "Я прекрасно помню, как он с торжеством вошел в мою комнату в общежитии и положил на стол маленькую книжечку. И сказал: "Вот, читайте!" Это был "Камень" Мандельштама. Оценить в то время Мандельштама могли очень немногие..." (цит по: Л.Л.Громковская. Страница истории отечественного востоковедения. - Традиционная культура Китая, - М., "Наука", 1983, с.104). Возможно, что выбор Невским профессии япониста определило то обстоятельство, что поехать в Китай не было возможности.

6 То есть "Малой академии", как назывались регулярные собрания-чаепития, наподобие "капустников". Проходили они в домашней обстановке, на квартирах коллег-востоковедов в 20-х - начале 30-х годов.


Содержание номера Архив Главная страница