| Содержание номера | Архив | Главная страница |
"Вестник" №17(224), 17 августа 1999
Записка не укладывалась в рамки разговора и потому обиженно лежала на зеленом сукне стола.
Спор шел о любви и дружбе. Мы разгребали гору записок с вопросами и тут же отвечали на них. Бумажки с вопросами, на которые был дан ответ, я бросал в картонную коробку из-под сливочных тянучек. А эта записка лежала. Как-то не цеплялась она за тему.
Сцена в актовом зале, куда меня пригласили на диспут, была маленькая, но уютная. Стол, накрытый зеленой скатертью, и два скрипучих стула, на которых мы восседали.
Из зала на нас глядели сотни три пар глаз. Диспут затянулся, записки приносили все новые и новые, а эта лежала. Время от времени я возвращался к ней глазами:
Как избавиться от клички?
Только кличку не называйте.
Рыжий.
Слова избавиться и не называйте подчеркнуты двумя жирными чертами. Имени, разумеется, нет.
Мне было неловко. В самом деле: человеку это важно, и он ждет ответа, а ты молчишь, будто тебе на него наплевать.
Пододвинул я записку своему соседу, моему бывшему однокласснику Вальке, волею судеб сделавшемуся учителем литературы Валентином Георгиевичем. Длинный и складывающийся только пополам, как циркуль, Валька прочел записку, ухмыльнулся и, подмигнув мне, вернул клочок обратно. Дескать, выкручивайся сам. Валька с детства был простым и легким. Никаких проблем не решал и мимо любых сложностей умел проплывать с улыбкой, их не задевая.
По правде говоря, я чувствовал трудно объяснимую близость с человеком, написавшим записку. В том, что он переживает и что это серьезно, я был почти уверен. Если бы человек не страдал от клички, думалось мне, стал бы он такую записку писать, да еще на диспуте о любви?!
Когда обзовут тебя в третьем классе - еще куда ни шло. А если в восьмом! Ведь в твоем восьмом непременно есть человек, подстриженный под мальчика, который лучше всех в классе, а может, во всей школе или даже микрорайоне. И ты уже полтора месяца собираешься позвать этого человека на каток. А когда решаешься, наконец, подойти, вдруг сзади слышишь:
- Сёдни в хоккей придешь играть, Кастрюля?..
И та, к которой ты шел долгих полтора месяца, начинает смеяться. Смеется, не может остановиться. Откуда ей знать, что в воскресенье, в походе, ты потерял казенную кастрюлю? Ей просто смешно. И она больше не принимает тебя всерьез.
Прочти сейчас я вслух эту записку, даже не называя прозвища этого человека, подписавшего ее, и всем станет смешно. Те, у кого нет клички, будут смеяться над тем, у кого она есть. А у кого она есть, будет хохотать над собой, дабы никто не подумал, что у него комплекс. И один человек почувствует себя несчастным, решив, что весь зал дразнит его одного. А вдруг он недавно проходил в классе "Бедную Лизу"? Пойдет да и утопится.
И я опять отложил эту записку.
Но отвечая на другие вопросы, я невольно все время думал: не попытаться ли разыскать автора? Решил потихоньку оглядывать ряды. В зале сидят девочки и мальчики, почти взрослые и не совсем взрослые, розовые и бледные, причесанные и лохматые, наивные и ироничные, с взволнованными, сонными, горящими и равнодушными лицами. Одни шепчутся, другие слушают, разинув рот. Рыжие среди них тоже попадаются. Не этот ли, с торчащими ушами, - обладатель постыдной клички? Или вон тот нестриженный, похожий на мышонка, который все время шмыгает носом?
Искал, искал я и вдруг подумал: ну найду я его, а дальше? Что же, прямо вот так и сказать со сцены, что я про это думаю?
Нет, лучше дождусь его в дверях, отзову в сторону и скажу:
- Не расстраивайся, старина! Подумаешь, кличка... Кличка еще не самое страшное клеймо в жизни. Бывают и почище... Даже в паспорт клейма ставят. И раз не самое, держи хвост морковкой!
А он мне:
- Вам-то не самое, у вас нет клички!
Что ему на это в двух словах в суете ответишь?
Тем временем мой жизнерадостный одноклассник Валька объявил, наконец, что проблема любви и дружбы окончательно нами решена, тема закрыта и диспут окончен. Поднявшись над столом, учитель стал показательно трясти мне руку.
Записка так и осталась без ответа.
В троллейбусе, по дороге домой, вытащил я ее из кармана и перечитал. Был, как гадалки говорят, у меня к ней свой интерес.
С шестого или, нет, с пятого класса меня тоже все звали Рыжим.
Мать с отцом перешли на новое мое имя без проблем, и когда я входил в комнату, слышал:
- Рыжий, садись есть!
На волейбольной площадке кричали:
- Рыжий, дай пас!
Мне звонили домой одноклассники, чтобы спи- сать по телефону решение задачки, и говорили соседям:
- Рыжего попросите!
Соседи тоже стали звать меня Рыжим. А за ними - весь наш двор. Прозвище прилипло так крепко, что не только близкие друзья, но и дальние родственники, приезжая, не звали меня иначе. Казалось, все забыли, как меня назвали при рождении.
Сколько я ни уговаривал себя, что принципиально не буду слышать это унизительное собачье название, я невольно привык и откликался на него быстрее, чем на собственное имя. А имя у меня ей-богу, неплохое: Долгорукий, Тынянов, Гагарин - мои тезки. Верней, были моими тезками. Меня-то ведь переименовали.
Только почему именно в Рыжего? Почему мне так не повезло? Мало разве на свете приличных слов? В нашем классе едва ли не все подходящие фамилии переделаны в птиц и зверей: Сорокин - Сорока, Лисицкий - Лис и Лиса, Волков - конечно, Волк, Грачёв - само собой, Грач и так далее. Есть у нас Лей и Налей - Олейников, Мешок - Жогин, который самый толстый в классе, есть один Бонапарт. А я Рыжий. Вон, почитайте детективы: воры себя называют Доктор, Профессор, даже Король. А я, человек хотя и честный, но Рыжий.
Надо сказать, что для возмущения у меня имелись основания: в действительности я не рыжий и рыжим никогда не был. Левшой от рождения, по наследству, был. Был еще сладкоежкой, волейболистом, коллекционером марок - только не рыжим. Волосы у меня довольно темные, сколько в зеркало не глядись, не увидишь даже оттенка рыжины. Веснушки если и выступают, то летом, под загаром их не видно, а зимой и вообще нет.
Кличка, однако ж, настолько пристала ко мне, что вне ее я уже не существовал. Даже злой остряк, учитель истории Петр Васильевич Гора, ставя мне однажды двойку, сказал:
- Ну, что ж? Считаешь, рыжим история ни к чему?
Такого уровня у него было чувство юмора. Чужие несчастья всегда радуют, и класс, чтобы к тому же потянуть время, смеялся долго.
- За что? За что вы зовете меня Рыжим? - взорвался как-то я.
- Да потому что ты Рыжий и есть!
- Нет, я не Рыжий!
- Рыжий! Рыжий!! Рыжий!!!
Спорить одному со всеми, как и обижаться на всех, бесполезно, ибо все - это толпа, а толпа, состоящая даже из разумных людей, разум начисто теряет. И я смирился.
После школы я попал на филфак и решил, что хоть тут с кличкой будет покончено и я вздохну как полноценный человек. Но на соседнем потоке оказался парень из параллельного класса моей школы. Само собой, он звал меня по-прежнему Рыжим, и скоро весь мой курс это отлично усвоил.
Мне нравилась одна симпатичная особь из соседней группы, но стоило мне к ней подойти, как остряки немедленно обыграли тему, и я услышал:
- Видали? Рыжий встречается с Рыжей, чтобы организовать Союз рыжих.
Прошли еще четыре года. Став взрослым, я совсем перестал из-за прозвища расстраиваться. У меня даже хватило ума признаться себе, что Наташа, которая мне строила глазки, вдруг сменила меня на Вадима не только потому, что меня звали Рыжим.
Филфак я с грехом пополам высидел и пришел служить в издательство. Заведующий редакцией назвал меня первый раз в жизни по имени и отчеству. Но кто-то из моих школьных друзей позвонил мне на работу и уверенно попросил к телефону Рыжего.
- Рыжего? - возмутился заведующий.- Как прикажете это понимать?!
Он был настоящим рыжим, я бы даже сказал, очень рыжим.
- Это меня, - хладнокровно сказал я.
Он улыбнулся:
- То-то же!
И тогда я понял, какое слово высекут на моем надгробии...
Как-то вечером, едва я вернулся с работы, жена сказала:
- Рыжий, тебе обрывают телефон.
- Как всегда. Просто ты отвыкла от дома за две недели.
Накануне я привез ее из больницы.
И тут же снова раздался звонок:
- Рыжий, скрываешь? Говорят, у тебя родилась дочь?
- Приезжайте, черти!
Они приехали, мои друзья, мои одноклассники. Раздеваясь в коридоре, хлопали меня по плечам, потом радостно били меня в живот и по спине, тщательно мыли руки, на цыпочках крались к двери.
Я приложил палец к губам, впустил их, и они окружили кроватку. Видели бы вы в тот момент их открытые рты, их довольные лица: у дочери моей волосы были рыжие.
Они победили. Додразнили-таки меня!
Потом мы сидели на кухне, выпивали и закусывали. Валька, который стал учителем литературы, сказал:
- Старик, а ты знаешь, кто первый раз назвал тебя Рыжим? Это был я.
- Но почему? Почему?!
- Помнишь, у тебя в пятом классе была рыжая байковая ковбойка?
Наверное, у меня изменился цвет лица.
- Это была не моя ковбойка, - сказал я. - Это ковбойка Быховского. Мы с ним на один день поменялись после волейбола. И потом она была коричневая, а не рыжая!
- Извини, - смутился мерзавец Валентин Георгиевич, исковеркавший всю мою юность. - Мне ковбойка показалась рыжей.
Мы пили, ели, трепались, и я вдруг обратил внимание, что все, кроме упрямого Вальки, перестали меня звать Рыжим, а называли по имени. Мне стало как-то не по себе. У человека нормальная кличка, а его зовут непонятно как! То ли это я, то ли нет... В конце концов, у меня дочь рыжая, а я будто не при чем. Что в моем имени? Да ничего! Всех так зовут. У нас в издательстве семеро Юр. Если же считать с журналами, будет одиннадцать. А Рыжий один. Так я им и заявил после третьей рюмки. Они приняли доводы вескими. И хотя злополучная ковбойка была не моя и не рыжая, все осталось по-старому.
Но прошло еще три года, и моя монополия решительно пошатнулась.
Когда учитель Валька позвонил, чтобы пригласить меня на злополучный диспут о любви и дружбе, он, естественно, спросил:
- Рыжий дома?
На что моя дочь резонно ответила:
- Рыжего нет! Есть только Рыжая!
- Извините, - опешил Валька.
И на диспуте, и после диспута Рыжим меня называть постеснялся...
А дочь мою зовут Рыжей все. И она вовсе не обижается. Ей даже приятно: ведь ей все намекают, что у нее модный и, так сказать, вечно популярный цвет волос. А я-то переживал, собирался ее утешать тем, что одного мальчика Сашу звали то Обезьяной, то Мартышкой, а он все равно сочинил "Я помню чудное мгновение" и кое-что еще.
- Ладно уж, папка, - говорит мое чадо. - Так и быть: пускай ты тоже будешь Рыжим, хотя ты просто примкнувший.
- Мне завидно, что вы все такие рыжие! - говорит жена.
- А ты покрасься, - советует дочь...
Троллейбус замедлил ход, а я все держал в руках записку. Водитель весело объявил мою остановку. Волосы у него были такого огненного цвета, что из соображений пожарной безопасности ему ни в коем случае нельзя было доверять общественный транспорт. А вот доверили. Избавили от размышлений о собственной неполноценности. Может, хоть у него в троллейбусном парке знают, как вообще избавиться от клички?
Я опустил мальчишкину записку в щель билетной кассы и сошел, помахав рукой рыжему водителю.
| Содержание номера | Архив | Главная страница |