Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #17(224), 17 августа 1999

Эмиль ГОЛИН (Чикаго)

СТАЛИН И НАЧАЛО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

23 августа этого года исполняется 60 лет с того рокового дня, когда в Моcкве между СССР и Германией был подписан договор о ненападении, часто для краткости именуемый "договор Молотов-Риббентроп" или наоборот - "Риббентроп-Молотов". Договору этому, при всем, казалось бы, миролюбии, содержащемся в его наименовании, суждено было войти в историю как, пожалуй, самому аморальному и преступному из дипломатических документов, когда-либо подписанных договаривавшимися сторонами. Даже пресловутое Мюнхенское соглашение, заключённое за 11 месяцев до того, бледнеет перед этим договором и по степени присущего им обоим отвратительного цинизма и, особенно, по масштабам их разрушительных последствий. Конечно, если бы не "Мюнхенский сговор", то, возможно, не было бы и сделки между Сталиным и Гитлером. Но если непосредственным следствием мюнхенского предательства была гибель одной Чехословакии как независимого государства, то ближайшим результатом сделки в Москве была начавшаяся скоре после неё Вторая мировая война - величайшая трагедия в истории, - в ходе которой потеряли независимость множество стран и были унесены десятки миллионов человеческих жизней.

В преддверии печального юбилея полезно ещё раз обратиться к предыстории договора и высветить некоторые малоизвестные, а то и вовсе неизвестные её аспекты.

В первую очередь - это вопрос о том, кому принадлежала инициатива внезапного советско-германского политического сближения (наступившего после 6 лет ожесточённой идеологической перебранки и дипломатической борьбы и 2,5 лет едва ли не открытого военного противостояния во время гражданской войны в Испании), сближения, закончившегося подписанием договора, кто сделал первый шаг в этом направлении - Гитлер или Сталин?

Частичный ответ на этот вопрос дал не кто иной, как нарком иностранных дел (он же и предсовнаркома СССР) Молотов в своём докладе на сессии Верховного Совета СССР 31 августа 1939 года (через неделю после подписания договора и за день до нападения Германии на Польшу): "Мы все знаем, - сказал он тогда, - что с тех пор как национал-социалисты пришли к власти, отношения между Советским Союзом и Германией были напряжёнными.Однако не будем задерживаться на этих разногласиях; они, товарищи депутаты, и так вам достаточно известны.

Но, как сказал товарищ Сталин 10 марта, "мы за деловые отношения со всеми странами"; и, по-видимому, они в Германии верно поняли заявление товарища Сталина и сделали из него правильные выводы" (выделено мной. - Э.Г.; цит. по: Alexander Werth. Russia at War 1941-1945. New York, An Avon Book, 1965, pp.73-74, обр. пер. с анг.). Молотов процитировал лишь малую толику того, что "верно поняли" немцы, читая отчётный доклад, с которым Сталин выступил 10 марта 1939 года на первом заседании XVIII съезда партии, и что сделало доклад предметом самого пристального внимания как иностранных журналистов, так и, в особенности, дипломатов.

Среди тех, кто с особой тщательностью проанализировал доклад Сталина, был германский посол в Москве Шуленбург. Через 2 дня после того, как доклад был произнесён, посол отправил в Берлин пространное донесение, в котором обратил внимание своего начальства на то, что ирония и критика,содержащиеся в докладе Сталина, были значительно более острыми, когда он говорил о Великобритании, нежели когда речь заходила о "странах-агрессорах". Шуленбург цитировал слова Сталина о слабости западных демократий, об их стремлении направить Германию на Восток против большевиков и спровоцировать конфликт между Советским Союзом и Германией "без видимых причин" (выделено мной. - Э.Г.) И, наконец, посол процитировал поставленную Сталиным перед советской внешней политикой задачу: "Не допустить втягивания нашей страны в конфликт поджигателями войны, привыкшими заставлять других таскать для них каштаны из огня" (William L. Shirer. The Rise and Fall of the Third Reich. Fawcett Publications, Inc., Greenwich, Conn., 1963, pp.639-640, обр. пер. с анг.). Намёк был совершенно прозрачен: под "поджигателями войны" (warmongers), стремившимися заставить СССР таскать для них каштаны из огня, "мудрый вождь и учитель" явно подразумевал западные демократии. И одновременно он дал понять Гитлеру, что не видит причин для того, чтобы с ним враждовать.

То, что сигнал, поданный Сталиным, был немцами услышан и верно истолкован, подтвердил прежде всего тот факт, что Геринг, встречавшийся с Муссолини в Риме16 апреля, привлёк внимание дуче к недавнему докладу Сталина и в особенности к словам о нежелании СССР таскать каштаны из огня для Запада, а также к тому примечательному обстоятельству, что в последних речах фюрера исчезли начисто какие-либо упоминания о России (в течение всех предыдущих лет пребывания нацистов у власти редко какое-нибудь из выступлений Гитлера обходилось без потоков брани и угроз в адрес советского "жидо-большевизма").

Но если наметившийся коренной поворот советской внешней политики был ещё кем-либо не замечен, то всякие сомнения на сей счёт отпали, когда 3 мая в московских газетах на не очень видных местах появилось краткое сообщение о том, что М.Литвинов освобождён от должности народного комиссара иностранных дел СССР "по собственной просьбе", а на его место назначен предсовнаркома Молотов (по совместительству). Литвинов, возглавлявший Наркоминдел с 1930 года, был известен всему миру как убеждённый приверженец создания системы коллективной безопасности для противостояния германо-итало-японской агрессии. Всего лишь за две недели до увольнения с должности он от имени советского правительства сделал официальное предложение британскому послу в Москве о заключении тройственного пакта о взаимопомощи между Великобританией, Францией и СССР и теперь ждал ответа на своё предложение (15 марта Гитлер захватил Чехословакию, нарушив тем самым Мюнхенское соглашение, после чего Великобритания и Франция дали Польше гарантии на случай германской агрессии против неё, и теперь шансы на заключение тройственного пакта с ними значительно возросли). 1 мая Литвинова видели стоящим на трибуне мавзолея неподалёку от Сталина, а на следующий день он вновь встретился с британским послом. Ничто не предвещало его смещения (хотя по некоторым данным, он ожидал его уже с осени прошлого года) - и вот отставка, отозвавшаяся громким эхом во всём мире. Стало совершенно очевидно, что Сталин кардинальным образом меняет свою внешнюю политику, а поскольку Литвинов был к тому же и евреем, то его устранение было явной демонстрацией готовности Сталина пойти навстречу предубеждениям Гитлера, не говоря уже о том, что оно открывало возможности для личных контактов нового руководителя советской дипломатии Молотова с заправилами рейха (кстати, по свидетельству Феликса Чуева, автора известной книги о его беседах с Молотовым, Сталин, направляя последнего в Наркоминдел, дал ему указание очистить это учреждение от евреев - вот когда ещё "отец народов" начал проявлять своё истинное нутро).

Таким образом, не может быть сомнений в том, что инициатором советско-германского политического сближения был не кто иной, как Сталин. Этот шаг был продиктован его недоверием к западным демократиям, которые не сдержали свои договорные обязательства по отношению к Чехословакии, заключив с Гитлером позорную "Мюнхенскую сделку". Можно ли в таком случае полагаться на договоры, которые СССР заключит с ними в рамках системы коллективной безопасности? Логика в подобного рода рассуждениях, конечно, была, но почему гитлеровская Германия в глазах Сталина заслуживала большего доверия, чем Запад? Ведь Германия, чтобы обеспечить себе свободу действий, уже вышла из Лиги Наций и из Женевской конференции по разоружению, разорвала в одностороннем порядке Версальский договор и договор, заключённый в Локарно (о гарантии нерушимости европейских границ), путём обмана и шантажа захватила Австрию, а затем, нарушив заключённое за полгода до того Мюнхенское соглашение, - и Чехословакию, разорвала заключённое в 1935 году военно-морское соглашение с Великобританией и договор о ненападении с Польшей 1934 года. Видимо, недоверие и неприязнь к демократиям Запада и таящееся в глубинах души советского диктатора расположение к германскому - родственной натуре - сыграли в этом случае свою немалую роль. Вот интересное мнение по этому поводу известного советолога Уолтера Лакера, в прошлом - председателя Совета по международным исследованиям в Вашингтоне, профессора Джорджтаунского университета и директора Института современной истории в Лондоне: "У Сталина и его ближайших приближённых была глубоко укоренившаяся враждебность к западным державам, "антизападный синдром"... Говоря без обиняков, они в известной мере предпочитали Гитлера Черчиллю,Рузвельту и французским лидерам. Западные страны считались настоящими врагами Советского Союза, в то время как отношение к нацистской Германии было значительно более неоднозначным. Если Сталин испытывал больше почтения к Гитлеру , чем к западным лидерам, то это же верно в отношении оценки Гитлером Сталина..." (Walter Laqueur. Stalin. The Glasnost Revelations. A Robert Stewart Book. New York Toronto Oxford Singapore Sydney, 1990).

Второй вопрос, который представляется важным при рассматрении предыстории договора Риббентроп-Молотов, - от кого исходила инициатива придания наметившемуся политическому сближению между двумя странами формы договора о ненападении? Летом 1939 года советская дипломатия, возглавляемая новым наркомом, проявляла активность одновременно по двум направлениям. Весь мир, и в первую очередь советский народ, напряжённо следил за ходом переговоров, проходивших в Москве между советским правительством, с одной стороны, и англо-французской дипломатической, а затем и военной миссиями, с другой. Ход этих переговоров широко освещался в советских СМИ и комментировался многочисленной армией агитаторов, пропагандистов и лекторов о международном положении. Всем было известно, что Англия и Франция, вместо того чтобы прислать в Москву сво-их министров иностранных дел или их заместителей, направили туда второстепенных лиц, не имевших к тому же полномочий для подписания официальных документов. Польша, о защите которой в случае нападения на неё Германии шла речь, отказалась пропустить на свою территорию советские войска. Военные миссиии Англии и Франции отправились в Ленинград на пароходе, чтобы уже оттуда приехать в столицу на поезде. К тому же их возглавляли какие-то никому не известные адмирал и генерал. Одним словом, советские люди знали, что англичане и французы не очень спешат с заключением с Советским Союзом пакта о взаимопомощи. Но чего не знали граждане СССР, о чём не сообщали им ни пресса, ни радио, - это то, что одновременно под прикрытием переговоров с Западом и параллельно с ними шли секретные переговоры между сталинским СССР и гитлеровской Германией.

Эти переговоры начались на следующий день после того, как Литвинов предложил англо-французам заключить договор о взаимопомощи. Тогдашний советский посол в Берлине Мерекалов посетил 17 апреля германское министерство иностранных дел и после нескольких предварительных замечаний по поводу советско-германских торговых отношений заявил статс-секретарю Вейцзеккеру, что не видит причин, почему отношения между Россией и Германией не могут быть нормальными, а став нормальными, не могут всё более улучшаться. Таков был первый шаг, но сделан он был, по имеющимся сведениям, не Литвиновым, а через его голову самим Сталиным, давшим послу соответствующие инструкции. Затем, 5 мая, советский поверенный в делах в Берлине Астахов (посол Мерекалов как "человек Литвинова" был отозван в Москву) с полной откровенностью поинтересовался у экономического эксперта германского МИДа Шнурре, как повлияет на отношение Германии к СССР увольнение Литвинова. 20 мая в в беседе с Шуленбургом намекнул последнему, что экономические переговоры между двумя странами (в чём были заинтересованы обе страны, но особенно Германия, нуждавшаяся в стратегических материалах) могут быть возобновлены при условии, если для них будет создан "необходимый политический базис", и 30 мая Вейцзеккер высказал своё согласие с точкой зрения, высказанной в апреле Мерекаловым. Затем во взаимном зондировании обоих партнёров по переговорам, без формулирования конкретных предложений какой-либо из сторон, наступила пауза, Переговоры возобновились лишь в середине июня по инициативе советской стороны. 14 июня в Москву прилетел сотрудник британского МИДа Стрэнг для ведения (вместе с французами) переговоров о заключении договора о взаимопомощи. И в этот самый день Астахов (кстати, дальнейшая его судьба была трагична -в конце 1941 года он умер в одном из гулаговских лагерей в Коми), получив соответствующее указание из Москвы, внезапно нанёс визит болгарскому послу в Берлине и в течение двух часов беседовал с ним о состоянии германо-советских отношений. Удивлённому болгарину, который до того едва был знаком с советским поверенным в делах, постепенно стало ясно, что Астахов хочет, чтобы посол передал содержание беседы в германский МИД. Суть советского предложения, предназначенного для передачи немцам столь необычным образом, сводилась к тому, что, если Германия заявит, что она не нападёт на Советский Союз, а ещё лучше - что она заключит с ним договор о ненападении, то тогда СССР воздержится от заключения договора с Англией. Вот когда впервые прозвучало предложение о заключении договора о ненападении между СССР и Германией, причем инициатива исходила от советской стороны. Болгарский посол передал это сообщение немцам. Те, однако, не спешили с ответом, следя за ходом переговоров между СССР и Западом, и лишь в начале августа Гитлер принял окончательное решение. Дело в том, что он заранее установил в качестве крайней даты нападения на Польшу 1 сентября, поскольку в более позднее время осенняя распутица помешала бы операциям его танковых и механизированных войск. Предварительным условием нападения на Польшу была полная военная изоляция этой страны. Гитлер не верил в то, что Англия и Франция выполнят данные Польше гарантии и вмешаются в войну. Теперь следовало заручиться и невмешательством СССР. И 3 августа Риббентроп, который до сих пор поручал вести переписку с Шуленбургом статс-секретарю Вейцзеккеру, взял это дело в свои руки и отправил послу телеграмму с грифом "Очень срочно", где информировал последнего о беседе с Астаховым, в ходе которой заявил советскому дипломату, что "от Балтики до Чёрного моря нет проблемы, которая не могла бы быть нами взаимно решена". Намёк на возможность для СССР сделать территориальные приобретения был очевиден, и потому Астахов тут же выразил готовность начать "более конкретные переговоры по актуальным вопрсам" (William L. Shirer). В тот же день немцы дали своё согласие на перевод переговоров в практическое русло, и 15 августа Риббентроп через посла Шуленбурга предложил советскому правительству принять его с визитом в Москве, чтобы он мог встретиться лично со Сталиным, изложить ему взгляды фюрера и "совместно прояснить территориальные вопросы Восточной Европы" (Nazi-Soviet Relations, 1939-1941. From the Archives ofthe German Foreign Office. Department of State. Washington, 1948). На первый взгляд, приманка, предложенная Сталину немцами, выглядела очень привлекательно. Что могли предложить ему англичане и французы при заключении с ними военного союза? В лучшем случае, если не обманут, совместную войну против Германии. А при заключения соглашения с немцами СССР избегает вовлечения в войну, да к тому же имеет возможность сделать территориальные приобретения за счёт стран Восточной Европы, не говоря уже об открывающихся других перспективах (о чём будет сказано ниже). Оба варианта поведения были, по-видимому, заранее обдуманы Сталиным, потому что когда Шуленбург зачитал Молотову текст послания Риббентропа, советский нарком тут же предложил, правда, в гипотетической форме, в качестве одной из тем для обсуждения в случае приезда Риббентропа в Москву опять же заключение между Германией и Советским Союзом договора о ненападении. Это предложение приобрело более определённый характер в ноте, переданной Молотовым Шуленбургу через два дня. В ней в качестве условий для приезда Риббентропа предлагалось не только заключение указанного договора, но и "одновременное заключение специального протокола, определяющего интересы договаривающихся сторон в тех или иных вопросах внешней политики, и который составит интегральную часть пакта" (там же). Вскоре немцам был предложен и советский проект предлагаемого договора и секретного протокола к нему. В постскриптуме к проекту договора было особо оговорено, что "пакт будет действителен только в том случае, если будет одновременно подписан специальный протокол, касающийся вопросов внешней политики, в которых заинтересованы обе договаривающиеся стороны. Протокол должен быть интегральной частью пакта". Обращает на себя внимание настойчивость, с которой советская сторона требует оформления этого специального протокола. Видимо, территориальные аппетиты Сталина разыгрались не на шутку.

Таким образом, не только инициатива заключения договора о ненападения между СССР и Германией принадлежала Сталину, но от него же исходила и идея оформить территориальный раздел Восточной Европы между Германией и СССР специальным секретным протоколом.

И наконец, ещё один вопрос: какие цели преследовал Сталин, заключая с Гитлером договор о ненападении?

Проницательные наблюдатели тогдашних событий уже в то время подозревали о существовании веских побудительных мотивов действий Сталина. Переговоры в Москве с делегациями Англии и Франции продвигались с большими трудностями, но они все же шли, и западные державы отнюдь не намерены были их прерывать. Всё ещё существовали шансы на то, что будут найдены приемлемые для всех решения проблемы пропуска советских войск через территорию Польши (и Румынии) и пути преодоления других трудностей. Внезапно прервав переговоры, возможности которых были далеко не исчерпаны, вместо того чтобы настойчиво искать пути для достижения соглашения с западными державами, и заключая договор с Гитлером, Сталин не мог не понимать, что он тем самым распахивает настежь двери большой войне в Европе. Он прекрасно понимал, почему Гитлер внезапно заторопился с подписанием этого договора, и знал, что сразу же за его подписанием последует нападение Германии на Польшу, на стороне которой с очень высокой степенью вероятности выступят Великобритания и Франция (их поведение после разрыва Гитлером Мюнхенского соглашения и захвата им Чехословакии давало все основания так думать). Следовательно, Сталина не только не смущала надвигавшаяся война, но он, возможно, даже был в ней заинтересован. Эту, казавшуюся тогда неправдоподобной догадку высказал на страницах своего дневника молодой американский корреспондент в Берлине Уильям Шайрер в записи от 23 августа 1939 года - дня, когда был подписан германо-советский договор. "Сталин, - писал Шайрер, - якобы архивраг нацизма и агрессии... приглашает Германию вторгнуться в Польшу и навести в ней порядок... Хотя, может быть, Сталин умён. Его цель: вызвать войну между Германией и Западом, в результате чего наступит хаос, после которого выступят большевики, и коммунизм придёт в эти страны или в то, что от них останется". Прервём эту цитату (к её продолжению мы еще вернёмся ). Через 57 лет после того, как Шайрер сделал это смелое предположение, в Москве был рассекречен и опубликован уникальный документ - текст выступления Сталина на заседании Политбюро 19 августа 1939 года (ещё в конце 40-х годов Черчилль в первом томе своего труда "Вторая мировая война" сообщил, опираясь на одному ему известные источники, что именно в этот дннь "Сталин объявил на Политбюро о своём намерении подписать пакт с Германией" (Winston S. Churchill. The Gathering Storm. Bantam Books, New York, 1963)). За неимением русского текста речи Сталина, приведу выдержки из неё (в обратном переводе с немецкого) по статье, опубликованной в весьма солидной и безусловно заслуживающей доверия германской газете DieWelt от 16 июля 1996 года её московским корреспондентом Карлом Густафом Штрёмом. Название статьи: "Сталинская стратегия войны и мира. Секретные документы доказывают: советский диктатор рассчитал нападение Гитлера на Польшу". Сообщив читателям, что текст речи на от19 августа найден теперь в советских секретных архивах, Штрём дословно цитирует, а частично пересказавает её содержание. Цитата из речи: "Вопрос "мир или война" вступает для нас в критическую фазу, - сказал вождь. - Если мы заключим договор о взаимной помощи с Францией и Великобританией, Германия откажется от Польши и станет искать способ сосуществования с западными державами. Войны не произойдёт, но в дальнейшем события могли бы приобрести опасный для Советского Союза характер". Если же Москва заключит с Берлином пакт о ненападении, то немцы нападут (на Польшу), и вмешательство Франции и Англии неизбежно. Цитата: "Западная Европа будет переживать серьёзные волнения и беспорядки. В этих условиях у нас есть большие шансы остаться в стороне от конфликта, и мы можем рассчитывать на вступление в войну в благоприятный для нас момент". Опыт последних пяти десятилетий, сказал далее Сталин, учит, что в мирных условиях взятие власти коммунистами в Западной Европе невозможно. Цитата: "Диктатура этой (коммунистической. - К.Г.Ш.) партии возможна лишь в результе войны... Мы должны принять немецкое предложение (о присылке Риббентропа в Москву. - Э.Г.) и вежливо отправить англо-французскую миссию домой. Первая выгода, которую мы получим, - это уничтожение Польши и наше продвижение до самой Варшавы, включая украинскую Галицию... Германия предоставляет нам полную свободу действий в балтийских государствах". Немцы также не имеют ничего против возвращения СССР Бессарабии. Германия готова предоставить Советскому Союзу сферы влияния в Румынии, Болгарии и Венгрии. Открытым остаётся лишь вопрос о Югославии. Следует задуматься о последствиях немецкой победы или немецкого поражения в предстоящей войне, продолжал Сталин. Немецкое поражение неизбежно приведёт к "советизации" Германии, а в случае немецкой победы Германия будет вынуждена контролировать огромную территорию и подавлять как Англию, так и Францию. При этом Москва превратит подчинённые Германией народы в своих союзников, и тем самым предоставляется широкое поле деятельности для мировой революции. (Задачам подрывных действий компартии Франции вождь уделил особое внимание.) И, наконец, цитата: "Товарищи, в интересах Советского Союза, чтобы вспыхнула война между рейхом и англо-французским блоком. Мы должны делать все, чтобы эта война длилась долго, с той целью, чтобы истощились обе стороны"(выделено мной. - Э.Г.) Этот тезис Сталин повторяет в речи неоднократно.

Такова была в главных чертах эта речь. Как видим, она пронизана двумя основными идеями: о предоставляемой договором возможности внешней экспансии (причём не говорится ни слова о том,что отодвижка границ нужна для укрепления обороноспособности страны), и в особенности идеей необходимости всячески способствовать развязыванию европейской войны.

И тут уместно вернуться к продолжению цитаты из дневника Шайрера, которая была оборвана ранее. Высказав предположение, что "может быть, Сталин умён", Шайрер продолжал: "А может быть, он и не умён. Гитлер нарушал каждое международное соглашение, которое он когда-либо заключал. Когда он использует Россию, как он однажды использовал Польшу, с которой в 1934 году заключил подобное соглашение, тогда - прощай Россия" (выделено мной.- Э.Г.). Как видим, малоизвестный в то время американский журналист оказался куда более дальновидным и прозорливым, нежели "великий гений всех времён и народов".

Уильям Шайрер, к счастью, ошибся в одном: Россия, вопреки его пророчеству, не погибла. Но за то, чтобы остаться в живых и победить, она заплатила 27 млн. жизней своих граждан.

Только ли Гитлер повинен в их гибели?


Содержание номера Архив Главная страница