Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #16(223), 3 августа 1999

Ванкарем НИКИФОРОВИЧ (Иллинойс)

РАЗМЫШЛЕНИЯ НА РОДИНЕ ЭРНЕСТА ХЕМИНГУЭЯ

Этот писатель, родившийся 100 лет назад в Оук-Парке возле Чикаго, для моего и, пожалуй, последующих поколений читателей в бывшем Союзе был как бы ярким шестидесятником. Его книги пришли к нам во время так называемой хрущевской оттепели. Позже иногда стали отрицать общественное, нравственное и эстетическое значение сделанного шестидесятниками. И тем не менее то, что открывалось многим тогда, объективно готовило начавшийся позже так необходимый крах страшной системы и мышления, которым она держалась.

Та оттепель - это не только поэзия Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского, это запрещенный ранее Михаил Булгаков, это первые книги прозы Федора Абрамова, Юрия Трифонова, Василя Быкова, это песни Булата Окуджавы и многое другое... Правда, еще лежали под замком цензуры великие книги Андрея Платонова и Василия Гроссмана... В этом контексте впервые переведенные тогда на русский романы Эрнеста Хемингуэя сразу же привлекли внимание мощным дыханием новой, непривычной для нас тогда литературы, свободной от всякого рода регламентаций, где ощущался глубочайший подтекст, где удивительно свободно и органично звучали диалоги и внутренние монологи, где сливались воедино образы слов и художественные детали, где не было преклонения перед событийной фабулой, а сюжет развивался вместе с переживаниями и страданиями души и сердца.

Эрнест Хемингуэй учил и думать, и любить, и ненавидеть. В его книгах не было обязательных так называемых социальных конфликтов и нудной политической и нравственной морали; его герои страдали, ошибались и терзались сомнениями, они могли нарушить закон и убить человека или зверя; мужчины и женщины любили друг друга сильно и страстно, со всей открытой откровенностью, не стесняясь подробностей и слабостей; понимание персонажами жизни и ее сущности было значительно выше социологических догм и далеко не всегда вселяло бодрость и оптимизм.

Герои-мужчины в книгах Эрнеста Хемингуэя привлекают, притягивают тем, что и в 50 лет они остаются мальчишками. Но тем не менее именно к ним приходит та самая высшая зрелость прозрения, когда они могут, как Уилсон из повести "Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера", с полным основанием сказать о себе фразой персонажа хроники Шекспира: "Мне, честное слово, все равно: смерти не миновать, нужно же заплатить дань смерти. И, во всяком случае, тот, кто умер в этом году, избавлен от смерти в следующем". А в романе "Прощай, оружие!" его герой Фредерик Генри просто и спокойно приходит к выводу: "Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе. Но тех, кто не хочет сломиться, он убивает. Он убивает самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убъют, только без особой спешки".

Отсюда, от понимания этого извечного, изначального трагизма жизни, и пришла, наверное, к писателю такая обостренность ощущения бытия, особенно мгновений любви как его высшего торжества. Правда, и любовь у Хемингуэя трагична, как бесконечное недосягаемое стремление к полному слиянию душ и к абсолютной гармонии ("Фиеста"). Отсюда, как ни странно, и сознательный, и интуитивный пацифизм Хемингуэя, понимание и предчувствие опасности глобальной катастрофы, которая может произойти в любое время.

В советском литературоведении произведения Эрнеста Хемингуэя трактовались несколько упрощенно, на основе определенных идеологических постулатов. Нельзя было, естественно, не заметить резкую антивоенную направленность всего творчества писателя. Но почему-то при этом особо подчеркивалась так называемая "левость" Хемингуэя, его сочувствие коммунистам и революционерам.

Было ли это на самом деле? Думаю, что далеко не все тут однозначно. Да, писатель видел и понимал, что встревоженный ХХ век обостряет социальную несправедливость, и его симпатии были на стороне борцов за свободу и демократию. Но уже на первой своей войне, быстро закончившейся для него тяжелым ранением, Эрнест Хемингуэй увидел всю мерзость этого противоестественного для человека и человечества занятия, которое кончается вовсе не победой, как утверждает персонаж одной из его книг, а никому не нужными смертями. Романтический ореол рассказов двух его дедов, участников Гражданской войны в США, развеялся сразу.

Во многих своих произведениях Эрнест Хемингуэй не только ярко показывает все ужасы войны, но и ее разрушающее воздействие даже на самые закаленные души. Вот почему многие его герои, пройдя сквозь огонь войны, не способны любить по-настоящему: черствеет, грубеет, ожесточается у них душа... Когда Филипп, главный персонаж пьесы "Пятая колонна", сражаясь в осажденном Мадриде на стороне республиканцев, говорит о том, что "впереди пятьдесят лет необъявленных войн, и я подписал договор на весь срок", это вовсе не означает, что он стойкий боец, до конца преданный партии и т.п., как писали и трактовали в бывшем Союзе. Наоборот, писатель постепенно, шаг за шагом, раскрывает в этой пьесе всю глубину душевной трагедии героя, втянутого ранее в это страшное революционное занятие, которое он теперь никак не может бросить. "...Я устал, и я вконец измучен, - говорит Филипп. - Мне бы хотелось никогда, во всю свою жизнь, не убивать больше ни одного человека, все равно кого и за что. Мне бы хотелось никогда не лгать". Но, оказывается, это уже для Филиппа невозможно, как не может он и полюбить готовую ради него на все прекрасную Дороти. Судьба героя "Пятой колонны" - вовсе не панегирик революционеру, а наоборот, показ того, как подчинение тоталитарной идее разрушает цельность человека, все его существо физически и нравственно, калечит и уродует душу и приводит к деградации незаурядную личность.

Трагическое несовмещение на любой войне так называемого революционного идеала и действительности убедительно раскрыто Эрнестом Хемингуэем в романе "По ком звонит колокол". Цель (взрыв моста) достигается "прогрессивными" республиканцами неисчислимыми человеческими жертвами. В результате и сама цель теряет смысл. Зачем все это? - задумываются герои романа, и в этом - пророческое предупреждение автора. Но, как показала вскоре Вторая мировая война, уроки истории ничему не научили.

Стреляют и убивают сегодня в разных уголках планеты практически каждый день, несмотря на то, что на дворе уже почти третье тысячелетье. Когда я слышу о новой войне или "локальном конфликте", как любят теперь это называть, снова и снова вспоминаются резкие слова Эрнеста Хемингуэя из написанного в 1940 году предисловия к одному из изданий романа "Прощай, оружие!". "Писатель не может оставаться равнодушным к тому непрекращающемуся наглому, смертоубийственному, грязному преступлению, которое представляет собой война. Я принимал участие во многих войнах, поэтому я, конечно, пристрастен в этом вопросе, надеюсь, даже очень пристрастен. Но автор этой книги пришел к сознательному убеждению, что те, кто сражается на войне, - самые замечательные люди, и чем ближе к передовой, тем более замечательных людей там встречаешь; зато те, кто затевает, разжигает и ведет войну, - свиньи, думающие только об экономической конкуренции и о том, что на этом можно нажиться. Я считаю, что все, кто наживается на войне и кто способствует ее разжиганию, должны быть расстреляны в первый же день военных действий доверенными представителями честных граждан своей страны, которых они посылают сражаться. Автор этой книги с радостью взял бы на себя миссию организовать такой расстрел, если бы те, кто пойдет воевать, официально поручили ему это, и позаботился бы о том, чтобы все было сделано по возможности гуманно и прилично (ведь среди расстреливаемых могут попасться разные люди) и чтобы все тела были преданы погребению... А если бы под конец нашлись доказательства, что я сам каким-то образом повинен в начавшейся войне, пусть бы и меня, как это ни печально, расстрелял тот же стрелковый взвод, а потом пусть бы меня похоронили в целлофане, или без, или просто бросили мое голое тело на склоне горы..." Те же, но уже на более глубокой философской основе мотивы отрицания убийства и насилия звучат в знаменитом шедевре Эрнеста Хемингуэя - повести "Старик и море". Я не вижу в ней особого оптимизма, как уверяют некоторые литературоведы. Величие Старика Сантъяго видится в его трагедии - в утверждении неповторимой ценности мгновений жизни, которые даются с таким трудом и в любую минуту могут оборваться. Старик должен убить рыбу, потому что от этого зависит его жизнь. Он прекрасно понимает, что убивает живое существо, для него это необходимо, хотя, по сути, глубоко безнравственно и трагично. "Как хорошо, - говорит Старик себе, - что нам не приходится убивать звезды!"

Впервые увидел Эрнест Хемингуэй звезды в Оук-Парке, ближайшем западном пригороде Чикаго. Сто лет назад, 21 июля 1899 года, он родился здесь, в доме, который неплохо сохранился и специально к 100-летнему юбилею отремонтирован и отреставрирован Обществом-Фондом Эрнеста Хемингуэя. Здесь, в Оук-Парке он провел свои школьные годы. Ребенком и юношей он все время стремился познать как можно больше, был лучшим учеником в классе, играл на виолончели и выступал в спектаклях драмкружка, учился стрелять, боксировать, играл в бейсбол, рыбачил и ходил с отцом на охоту, редактировал школьную газету. Отсюда он уехал добровольцем с американским корпусом Красного Креста в Италию на Первую мировую войну...

"Я помню все эти события и все места, где мы жили, - напишет впоследствии Эрнест Хемингуэй, - и что у нас было в тот год хорошего и что было плохого..." Потом в его жизни и в его творчестве будут еще войны, в том числе и Вторая мировая, и он невыносимо устанет их ненавидеть... Трудно согласиться с утверждением, распространенным в литературоведении, в том числе и американском, что так называемая "малая родина" не очень сказывается в его произведениях. Потому что необыкновенная энергия писателя и его персонажей, их обостренный заряд здорового гуманизма, стремление максимально проявить себя, - истоки всего этого здесь, в Оук-Парке, в Чикаго, где в первые десятилетия нашего века еще продолжался невиданный по размаху созидательный взлет после пожара 1871 года, где в здоровой конкуренции строились новые великолепные здания и виллы, фабрики и заводы, гиганты торговли и увеселения, где дух Декларации Независимости был для многих единственной религией и где вместе с созиданием росло внимание и уважение к человеку и личности.

Почти все написанное Эрнестом Хемингуэем прямо или ассоциативно автобиографично. Мальчик Ник из его рассказа "Индейский поселок", сидя вдвоем с отцом в лодке в рассветный час, когда уже погасли звезды, спрашивает:

- Трудно умирать, папа?

А отец отвечает просто:

- Нет. Я думаю, это совсем не трудно, Ник. Все зависит от обстоятельств.

И затем следует авторская ремарка: "В этот ранний час на озере, в лодке, возле отца, сидевшего на веслах, Ник был совершенно уверен, что никогда не умрет".

И если дату рождения не выбирают, то день своей смерти Эрнест Хемингуэй выбрал сам, - застрелился, и тоже в июле, 38 лет назад. Его отец, доктор Клеренс Хемингуэй застрелился в 1928 году, когда Эрнест был еще совсем молод, правда, жил отдельно, в Канзас-Сити. "Мне всегда казалось, что отец поторопился, - написал Эрнест Хемингуэй в одном из предисловий к роману "Прощай, оружие!". - Но, может быть, он уже больше не мог терпеть. Я очень любил отца и потому не хочу высказывать никаких суждений".

Прошли годы, и сын повторил поступок отца. Что это: генетический код или... Может, и он уже больше не мог терпеть... Наверное, 2 июля 1961 года знаменитому, в венце славы писателю, Нобелевскому лауреату, у которого тема смерти проходит через все его творчество, было совсем нелегко принять такое решение. И если оно было принято, мы должны ему поверить: значит, так было необходимо.

Об этом тоже думается в эти юбилейные дни здесь, под этим небом и на этой земле, давшей человечеству такого писателя.


Содержание номера Архив Главная страница