Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #14(221), 6 июля 1999

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

С ПУШКИНЫМ В КИШИНЕВЕ

Сентябрь 1949 года. Из полуголодного послевоенного Свердловска мы, выпускники университета, приехали по назначению в совсем неголодный, но изрядно разрушенный войной Кишинев. Базар ломился от винограда, яблок, золотистой айвы, мешков с грецкими орехами. По улицам медленно двигались каруцы с запряженными волами, и продавцы вина в высоких смушковых шапках и расшитых жилетах из белой овчины звонили в колокольчики и протяжно кричали: "джин! джин!"

Все было необычно, сочно, ярко, но сердце сжималось от печали по навсегда покинутым родным местам, от неизвестности, которая ожидала нас в чужом, да, совсем чужом краю. Я не могла и помыслить тогда, что со временем полюблю его, врасту корнями в его плодоносную землю, и мне уже трудно будет вырываться из нее. А тогда...

Однажды, бродя по кишиневским улицам, зашли мы в большой тенистый парк. И вдруг - о, чудо! - видим такое знакомое, да что там знакомое, родное лицо. Здравствуйте, Александр Сергеевич! Ну, теперь-то нам уж не будет здесь столь одиноко. Перед нами на высоком круглом постаменте - бюст Пушкина и не просто там кое-как и кем-то сработанный бюст, а копия, сделанная в 1884 году (как мы позже узнали) самим Опекушиным с его знаменитого московского памятника.

Мы подошли ближе и прочитали высеченные внизу на темно-красном мраморе строки:

Здесь, лирой северной пустыни оглашая,
скитался я...

Господи, ну как же мы позабыли! Бессарабская ссылка Пушкина, генерал Инзов, наконец, это:

Цыганы шумною толпой
По Бессарабии кочуют.

Все это мгновенно всплыло в памяти, и незнакомый город сразу стал ближе, осветился неким волшебным светом, который зовется Пушкиным. Все-таки около трех лет провел здесь наш поэт.

Позже, когда я уже подружилась с заведующей библиотекой нашей редакции Славой Львовной Кучук, милейшей молодой женщиной, она как-то отыскала в старинном резном книжном шкафу книжицу "дорумынского", а стало быть дореволюционного, издания "Кишинев времен Пушкина". К сожалению, автора не помню, но это был, несомненно, образованный человек, дотошно изучивший предмет исследования и по архивным источникам, и по местным материалам, что было очень ценно. Разумеется, по молодому своему легкомыслию я не сделала тогда из этой книги никаких выписок. Просто что-то осталось в памяти.

Известный пушкинист П.Е.Щеголев писал:

"Кишиневский период был эпохой наибольшего воздействия на поэта оппозиционных течений первой четверти прошлого века; мы не ошибемся, если скажем, что эти годы были поворотыми в отношении Пушкина к движению, в котором принимали участие многие из его друзей... Ни в какой другой период Пушкина не занимали так сильно мысли и убеждения, разделявшиеся членами тайного общества и людьми, радикально настроенными, никогда его так не волновали их чувства и настроения".

Прошу прощения у читателя за тяжеловесную фразу, но она принадлежит очень авторитетному среди пушкиноведов человеку и точно передает суть кишиневских лет в жизни поэта.

Как известно, Пушкина выслали в Кишинев для "исправления", подальше от петербургского вольнодумия. Но место выбрали крайне неудачное. В Кишиневе под руководством отставного генерала русской службы грека Александра Ипсиланти формировались силы национально-освободительной борьбы Греции против турецкого ига. Сюда съезжались тогда беженцы из охваченных волнением балканских княжеств. Сюда, на южную окраину России, быстрее стекались вести о европейских революциях - неаполитанской, испанской, португальской.

Пушкин сдружился с Александром Ипсиланти и его двумя братьями - вождями греческой Гетерии. Он много времени проводил в их обществе, был посвящен в дела греческих патриотов.

И еще. В Кишиневе в то время располагался штаб 16-ой дивизии, которой командовал петербургский знакомый Пушкина, член кружка "Арзамас" Михаил Федорович Орлов. Герой Отечественной войны 1812 года, генерал Орлов мог сделать блестящую карьеру в Петербурге, но он предпочел службу дивизионного командира в дальнем гарнизоне. Прямодушный, честный, бескорыстный и очень добрый человек. Женат он был на Екатерине Раевской.

Их кишиневский дом стал родным для Пушкина. И в этом доме поэт оказался в гуще декабристского движения. Именно у Орлова он близко сошелся с членами Союза благоденствия, офицерами К.А.Охотниковым, В.Ф.Раевским, И.П.Липранди. Под влиянием бесед с ними Пушкин сделал тогда запись, столь созвучную нам сейчас:

"Невозможно, чтобы люди со временем не уразумели смешную жестокость войны, как они уразумели существо рабства, царской власти и т.д. Они увидят, что наше предназначение - есть, пить и быть свободными..."

Увы, в некоторых странах, давно уразумевших существо рабства, все еще не уразумели "смешную жестокость войны"...

А Кишинев тогда был городом весьма пестрым, колоритным. Молдаване, русские, греки, евреи, немцы, сербы, турки - кого только не забрасывала судьба на это перекрестье дорог! И Пушкина с его живым характером вся эта переливчатая пестрота не могла не увлекать, не забавлять. И было-то ему тогда всего лишь 21 год. Африканский темперамент бил ключом. Серьезные разговоры о свободе, о тирании сочетались с буйным весельем, озорными проделками. Иной раз Александр Сергеевич являлся на променад в Александровский парк (потом - Пушкинский, где и стоит памятник поэту) то в костюме молдавского боярина, то в феске и турецких шароварах. В письме к А.П.Тургеневу он писал: "В нашей Бессарабии в впечатлениях недостатка нет. Здесь такая каша, что хуже всякого овсяного киселя".

У местных помещиков Крупенских, Варфоломеев, Катакази устраивались балы с обильным угощением, куда хаживал и наш поэт.

Раззевавшись от обедни,
К Катакази еду в дом.
Что за греческие бредни,
Что за греческий содом!

Пушкин танцевал, волочился за местными куконицами (боярышнями) и, как свидетельствуют очевидцы, небезуспешно. Пристрастие к картам в полную силу развилось именно здесь, в Кишиневе. Не раз ввязывался в дуэли. Происходили они на Малой Малине, в предместьи Кишинева. Правда, ни разу Пушкин никого не только не убил, но даже и не ранил. Все ссоры кончались мировой.

Иван Никитич Инзов, генерал, царский наместник в Бессарабии, кому и было поручено строгое наблюдение за ссыльным поэтом, вообще-то по доброте душевней сквозь пальцы смотрел на пушкинские проделки. Иногда, правда, сажал его под домашний арест, оставляя без сапог. Оба были привязаны друг к другу, и добряк Инзов немало горевал, когда Пушкина перевели в Одессу под неусыпное око графа Воронцова.

Мы частенько хаживали по улице, носившей имя Инзова. Потом ее переименовали. Ну к чему, в самом деле, советским людям забивать голову именами царских генералов! Пусть даже они и связаны с именем русского гения. А дом Инзова не сохранился. Он был разрушен сильным землетрясением 1940 года.

Зато сохранился неказистый глинобитный домик Николая Степановича Алексеева, где Пушкин жил с 1822 года. Сейчас в нем находится посвященный ему музей.

Об Алексееве стоит рассказать особо. До последнего времени близкий друг Пушкина по кишиневской ссылке мало был известен биографам поэта. А Николай Степанович знал обо всех поэтических замыслах Пушкина. Он составил рукописный сборник его сочинений, которых, по цензурным соображениям, печатать тогда было нельзя. В этом сборнике были "Заметки по русской истории XVIII века", "Гаврилиада", написанная в Кишиневе. У Алексеева хранились письма Пушкина к нему и к их общему кишиневскому приятелю И.П.Липранди. Все это - свидетельство близких, доверительных отношений двух людей.

Большая заслуга в изучении биографии Алексеева принадлежит известному историку, писателю Натану Эйдельману. Алексеев участвовал в Бородинском сражении, в походе русской армии на Париж. Потом он вышел в отставку и был определен на службу в Кишинев в качестве чиновника особых поручений при генерале Инзове.

Их с Пушкиным называли "Орестом и Пиладом", неразлучными друзьями. Оба жили в атмосфере подготовки событий на Сенатской плошади. Оба состояли в масонской ложе "Овидий". Оба были хорошо знакомы с Пестелем, который приезжал в Кишинев.

Скромный человек, Николай Степанович мечтал о том, чтобы когда-нибудь сказали: "Пушкин был приятель Алексеева, который, не равняясь с ним ни в славе, ни в познаниях, превосходил всех чувствами привязанности к нему". Это чувство привязанности Алексеев бережно сохранил на всю свою жизнь.

Н.Эйдельман провел поиск-исследование пушкинских материалов, оставшихся у Алексеева. Это оказалась одна из самых значительных рукописных коллекций, которые сохранились у знакомых Александра Сергеевича. В этой же коллекции были и письма Пушкина к Алексееву. Детей у Алексеева не было (он никогда не женился), и после его смерти все, поистине драгоценные материалы, остались в семье его брата. И в разные годы, разными поколениями Алексеевых они были переданы в Пушкинский дом в Ленинграде. Верный друг Пушкина сберег для поколений свои сокровища!

А еще мы отыскали в Кишиневе старую церковь, которую и в пушкинские времена, и сейчас называют Мазаракиевской, очевидно по имени человека, на чьи средства она была построена. Она стоит на холме, довольно неприметная, каменная (молдавский церковный стиль не отличается пышностью). Ее посещал Пушкин, так, для проформы. Ведь набожностью-то он, особенно в молодости, не отличался. Вот как он об этом посещении написал:

Я стал умен, я лицемерю -
Пощусь, молюсь и твердо верю,
Что бог простит мои грехи,
Как государь мои стихи.
Говеет Инзов, и намедни
Я променял парнасски бредни
И лиру, грешный дар судьбы,
На часослов и на обедни,
Да на сушеные грибы.
(Из стихотворения "В.Л.Давыдову")

На Армянском кладбище (оно носит это название по имени улицы, в него упирающейся) мы бродили среди старинных пышных надгробий, всех этих скорбящих ангелов и обнаружили много интересного. Нам помогла опять та книга из редакционной библиотеки. Вот покоится семья Крупенских: глава семейства, его супруга и дочь Пульхерия, или как ее называли в пушкинские времена - Пульхерица. С ней на местных балах поэт танцевал более охотно, чем с другими. Семейные могилы Варфоломеев, Кантакузен... А неподалеку высокий черный обелиск, на котором начертано имя Александра Ипсиланти. Рядом похоронен один из его братьев. Вожди греческой Гетерии, которая так увлекала когда-то поэта.

Мы радовались своим открытиям, наверное, не меньше Шлимана, когда он обнаружил древнюю Трою...

Особое место в биографии Пушкина периода его бессарабской ссылки занимает село Долна. Здесь было имение родителей приятеля Александра Сергеевича - Константина Ралли. В июле-августе 1821 года, с разрешения Инзова, он приехал сюда погостить, побыть на лоне природы. Рядом с Долной и по сию пору находится цыганская деревня Юрчены. В этих-то местах повстречал Пушкин цыганский табор. Что было дальше? Пусть об этом расскажет 3.Ралли-Арборе, дочь Константина Ралли. Вот что она написала со слов своей тетки, родной сестры Константина, которая знала, встречалась с Пушкиным и в Кишиневе, и в Долне:

"...Однажды Александр Сергеевич поехал с твоим отцом в Долну, а оттуда они потом поехали лесом в Юрчены, и, конечно, посетили лесных цыган. Табор этот имел старика булибашу (старосту), известного своим авторитетом среди цыган; у старика булибаши была красавица дочь. Я прекрасно помню эту девушку, ее звали Земфирой; она была высокого росту, с большими черными глазами и выдающимися длинными косами. Одевалась Земфира по-мужски, носила цветные шаровары, баранью шапку, вышитую молдавскую рубаху и курила трубку. Александр Сергеевич был до того поражен красотой цыганки, что упросил твоего отца остаться на несколько дней в Юрченах. Они пробыли там более двух недель, так что отец мой даже обеспокоился и послал узнать, не приключилось ли чего с молодыми людьми... Наконец, пришло письмо брата к отцу, и отец, прочитав его, объявил нам, что ничего особенного не случилось, но что Александр Сергеевич просто-напросто сходит с ума по цыганке Земфире. Недели через две наши молодые люди, наконец, вернулись. Брат рассказал нам, что Александр Сергеевич бросил его и настоящим-таки образом поселился в шатре булибаша. По целым дням он и 3емфира бродили в стороне от табора, и брат видел их держащимися за руки и молча сидящими среди поля... Если бы не ревность Александра Сергеевича, который заподозрил Земфиру в некоторой склонности к одному молодому цыгану, - говорил брат, - то эта идиллия затянулась бы еще на долгое время, но ревность положила всему самый неожиданный конец. В одно раннее утро Александр Сергеевич проснулся в шатре булибаша один-одинешенек, Земфира исчезла из табора... Так-то окончилась эта шалость Пушкина.

- Потом, когда Алесандр Сергеевич уехал от нас, - передавала мне после небольшой паузы тетушка, - он прислал мне своих "Цыган" - прекрасно написанную поэму, и мы все много смеялись над пылкой фантазией поэта, создавшей из нашей Земфиры свою свободолюбивую героиню. Отец твой писал Пушкину в Одессу про дальнейшую судьбу его героини; дело в том, что Земфиру зарезал ее бывший возлюбленный цыган, и бедная героиня действительно трагически покончила свою короткую жизнь".

Такое вот интереснейшее свидетельство романтического приключения молодого поэта в юрченском таборе, истории создания одного из его великолепных произведений. На самом деле Пушкин предугадал, а может, предвидел или даже предсказал смерть Земфиры...

Дом Ралли, к счастью, сохранился до наших дней. Но в конце сороковых годов, когда шла в Молдавии сплошая коллективизация, в нем умудрились разместить мастерские по ремонту сельхозтехники местной Долнянской МТС. Все было изуродовано и искорежено. Это была многолетняя эпопея, в течение которой журналисты и писатели бились за то, чтобы выселить из мемориального дома мастерские и открыть там музей Пушкина. Больше двадцати лет понадобилось, чтобы это осуществить. Я сама писала об этом и в "Советской Молдавии" и в "Комсомольской правде".

И все же свершилось. Открылся в доме помещика Ралли Пушкинский музей. По правде сказать, большого впечатления он не производит. Не оказалось местного Гейченко, чтобы вдохнуть жить в этот дом, где бывал Пушкин. А вот сад, его окружающий, великолепен. Тут чувствовалась рука хорошего ландшафтного дизайнера. Аллеи, со вкусом подобранные цветы. Посидела я там на скамье с большим удовольствием, а скорее - с волнением. Конечно, это не "скамья Онегина", что в Тригорском. Да и не в ней суть. А в двух огромных раскидистых ореховых деревьях. Знакомый ученый-плодовод, специалист по грецкому ореху, определил, что этим деревьям уже более двухсот лет. А вообще грецкий орех - известный в природе долгожитель, он может дотянуть и до пятисот! Стало быть, когда сюда приезжал Александр Сергеевич, эти деревья уже росли, и он проходил мимо них, по этим дорожкам. Пусть они растут пятьсот и больше.

И село Юрчены сохранилось. Но там теперь не шатры, а обычные деревенские дома, только беднее молдавских. Местные цыгане летом бродят по всяким городам и весям в поисках заработка, а зимой живут дома. Цыгане до сих пор рассказывают историю своей землячки Земфиры, когда-то полонившей своей красотой знаменитого русского поэта...

Кишиневский период для Пушкина был чрезвычайно плодотворным. Вот далеко не полный перечень того, что он здесь написал: "Бахчисарайский фонтан", "Гаврилиада", "Братья-разбойники", "Кинжал", "Чаадаеву", "Князь Никита и сорок его дочерей", "Черная шаль", "Наполеон", "Гречанка верная! Не плачь - он стал героем", "Война", "К Овидию", "В крови горит огонь желанья", "Песнь о вещем Олеге", "Таврида", "Узник", "Адели". В Кишиневе же начал писать Пушкин "Евгения Онегина".

Мы только можем воскликнуть в восхищении, несколько перефразируя его собственные слова: Ай да Пушкин! Ай да молодец! Столько встреч, событий, серьезных и не очень, вместилось в эти неполные три года и столько сделано на века, для потомков. То было время его молодости, трудной и озорной, романтической и наполненной раздумьями о судьбе Родины, о рабстве и свободе в преддверии трагических событий декабря 1825 года.

Покидая родные пределы, я не могла не поехать проститься с любимой Молдавией, где прошли и мои молодые годы. Ну, разумеется, я запланировала и визит в Пушкинский парк, к Александру Сергеевичу. На дворе стоял бурный 1992 год. Советский Союз уже развалился. Республики обрели то ли долгожданную, то ли неожиданную свободу, от которой кружились буйные головушки. И происходило на бывших окраинах некогда великой державы немало странного.

Мои кишиневские коллеги-журналисты с грустью поведали мне, что в список "проклятых оккупантов" попал и безвинный Александр Сергеевич. Крайние молдавские националисты поджигали народ, дабы воссоединиться с братской Румынией. Все русское - и плохое и хорошее - выбрасывалось на свалку современности. Студенты и молодые рабочие собирались толпами на улицах, произносили пламенные речи, иной раз били тех, кто говорил по-русски. Забегая вперед, скажу, что всех этих игр хватило на год или полтора. Потом страсти поутихли, надо было выжить в трудной экономической ситуации. Многие побывали в Румынии, увидели тамошнюю бедность и сказали: "А зачем нам с ней воссоединяться? Что мы будем от этого иметь?"

Но пока что антирусские настроения были в разгаре. И вот однажды был обезображен, облит масляной краской прекрасный памятник Пушкину. Мало того, на него повесили женскую юбку явно со скабрезными намеками.

Это как раз случилось в канун моего приезда в Кишинев. В первый же день я поспешила в парк и увидела грустную картину. Краску кое-как, небрежно, смыли, но следы варварства были налицо. И еще. Неподалеку от Пушкина идет аллея молдавско-румынских классиков: Александр Эминеску, Ион Крянгэ и другие. Около них росли прекрасные цветы, все так и благоухало. А около Пушкина - ни цветочка, только сухая, растрескавшаяся земля.

Стало так больно, как бывает при виде заброшенной могилы. Неподалеку женщины торговали цветами. Я купила букет свежих, пряно пахнущих, темно-розовых гвоздик. Был как раз воскресный день. В парке было многолюдно. В одном месте шумно митинговали. В другом молодежь в ярких национальных костюмах танцевала молдовеняску. Русских как ветром сдуло - не слышно и не видно. Они в таких местах старались тогда не показываться.

Я шла к Пушкину буквально сквозь строй неохотно расступавшихся людей, положила гвоздики, и они вспыхнули так ярко на голой, сухой земле. Я понимала некую театральность этого действа, но так уж получилось. Вспомнила, что молдаване вообще не жаловали нашего поэта за его стихи: " Проклятый город Кишинев, тебя бранить язык устанет". И еще за такую, сорвавшуюся с его уст характеристику национального характера: "...и молдаван тяжелый". Да и вообще зачем-то Пушкин прославил бессарабских цыган, и может, с его легкой руки стали их в России путать с молдаванами, которые по своему происхождению ничего общего с ними не имеют.

Осквернение памятника было в сущности местью мелкой ограниченности.

Я все стояла и не могла уйти от своего любимого места. Постепенно вокруг вырос молчаливый людской круг. Стихла музыка. Ясно стал слышен щебет птиц и даже шелест листьев старых кленов.

Я пошла обратно. Чувствовала, что мне смотрят в спину. Никто, однако, не обидел меня ни словом, ни жестом, ни действием. Захотелось еще раз оглянуться, увидеть такой знакомый наклон головы не юного, а уже умудренного жизнью поэта, задумчивый пушкинский взгляд. Вот уж поистине:

Хвалу и клевету приемли равнодушно
и не оспаривай глупца.


Содержание номера Архив Главная страница