Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #14(221), 6 июля 1999

Юрий ГЕРТ (Кливленд)

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

(Окончание. Начало см. в "Вестнике" #13(220))

Арон Григорьевич постоял несколько минут молча, словно прислушиваясь в этому гулу, и повернулся ко мне:

- Так вот, говорю я, Ритуся, милая, ты видишь этот альбом?.. Все это - дело рук твоих "СС"... То есть у них, конечно, было много помощников, и добровольных в том числе, но "окончательное решение еврейского вопроса" было поручено им, именно им... "Почему ты со мной так разговариваешь?.. С каких это пор эсэсовцы стали "моими"?.. Какое у тебя право?.." - накинулась на меня она, и вся кипит, клокочет... Я обрадовался, значит, не впустую были мои слова. "Что ты, что ты, - говорю, - я обмолвился, извини, прости... Я так не думал..." - "А какое у тебя право Эрика, Эрнеста в эсэсовцы зачислять?.." - "Я не зачисляю... Я констатирую вслед за тобой, что он - внук эсэсовца... И мне - постарайся меня понять - как-то странно, мягко говоря, что после всего этого (Арон Григорьевич кивнул на альбом) среди уцелевших остатков нашей семьи находится человек, заводящий дружбу с эсэсовцем... Прости еще раз - с внуком эсэсовца..." Никогда, никогда я не видел, чтобы у Риты, нашей Риточки так злобно вспыхивали глаза, чтобы веки ее так, до самой малой щелочки сужались, чтобы взгляд ее походил на лазерный луч, который, как масло, режет железо... "А что, - говорит она, - что ты знаешь конкретно о нем и его дедушке?.." "Ничего, - говорю я. - Только с твоих слов. И что внучек бережно хранит фотографию своего дедушки-эсэсовца. Больше ничего..." - "Давай прекратим этот разговор..." - "Что ж, давай прекратим..." - Вскоре она ушла. Простилась холодно, сквозь зубы. А у меня остался на душе какой-то скверный осадок. Будто я во всем виноват. И, главное, в том, что ничего не смог ей толком объяснить. То есть я не думал, что ей надо такое объяснение, все это должно быть в сердце, в душе - без объяснений... Вы согласны?.. В еврейском сердце, в еврейской душе... Но тут вдруг оказалось, что мы - чужие люди...

Арон Григорьевич сокрушенно пожал плечами, прошелся по комнате, отхлебнул из своей чашки глоток-другой остывшего чая и продолжил:

- Но потом я подумал: а чего от нее хотеть, чего требовать?.. Дома ее всячески оберегали и оберегают от всего еврейского. В России считалось, что она должна быть русской, в Америке - американкой без всяких примесей... Хотя что такое - чистый, беспримесный американец?.. Чистейшая абстракция!.. В Америке существуют негры, японцы, китайцы, немцы, ирландцы, шотландцы, у всех - свои традиции, своя религия, свой быт, своя история, люди все это свято хранят, передают детям, и это не мешает им быть американцами, то есть людьми, живущими на единой земле, в едином государстве, которое дает каждому возможность и право быть самим собой!.. Так нет же!.. Мы, евреи, подчеркиваю - советские евреи, хотим забыть, что мы евреи, и думаем, что за это нас будут больше уважать! Не будут! У человека должно быть свое лицо, свои глаза, свой нос, длинный или короткий, с горбинкой или без, но свой, а не приставной, сделанный по стандартной форме!... Но у нас не так: быть русским, быть американцем... Только не евреем!..

- А что вы на это скажете?.. - обратился он ко мне, опустив голову и упершись в меня враждебным взглядом исподлобья.

- Можете не отвечать! - махнул он рукой, пока я подыскивал подходящие слова. - Я знаю, что вы ответите! То же самое ответила мне дочь, Раечка... Вы заметили: Роза, Рая, Рита - у нас в семье все женские имена на "р"... Роза - так звали мою жену... Так вот, встречаемся мы редко, чаще по телефону: "Как ты?.." - "Ничего... А ты?.." - "Тоже ничего..." Такие вот разговоры... Но тут я все ей выложил, да... Случилось это спустя уже какое-то время, когда у них, у Риточки и этого немчика, все закрутилось, завязалось в тугой узелок - письма, звонки чуть не каждый день, у Риточки с языка не сходит - "Эрик" да "Эрик"... Немецкий принялась учить. Немецкая музыка, немецкая литература, немецкая живопись... И все это с пылом, словно ей не терпится немкой стать... Это когда я не мог заставить ее Бялика прочесть или, к примеру, Мойхер-Сфорима... Ну, ладно. И тут до меня доходит, что зимние каникулы они намерены провести в Швейцарии, в Альпах, на лыжном курорте... "Ну, и как ты к этому относишься?" - говорю я Раечке. - "Нормально". - "Что значит - нормально?" - "Да то и значит, что значит. Нормально - и все". - "А тебе не кажется, что все это до добра не доведет?.. Еврейка и немец - хороша парочка, да если еще прибавить их дедушек, которые в свое время с большим удовольтвием пристрелили бы один другого... Что ты на это скажешь?" - "Скажу: папочка, очнись, двадцатый век на исходе, а ты как застрял на своей Торе и десяти заповедях, так и видеть ничего больше не хочешь..." - "А что именно должен я увидеть?.." - "Что?.. Да то, что весь мир смотрит одни и те же фильмы, носит одни и те же джинсы, слушает одну и ту же музыку, танцует одни и те же танцы, и как ты тут отличишь - еврея от немца, испанца от итальянца..." - "Но Гитлер, - говорю я, - прекрасно умел это делать... Особенно если речь шла о евреях..." - "Папочка, - говорит она, - как ты не понимаешь: нет больше Гитлера, и Германия стала другой, и немцы стали другими, все, все стало другим..." Вы заметили, каким тоном разговаривают здесь, в Америке, дети со стариками?.. Как с глупыми несмышленышами. А как иначе?.. Они вовсю шуруют на компьютерах, а мы в них ни бэ, ни мэ. Они становятся программистами, хорошие программисты - нарасхват, а мы даже толком не знаем, что такое - программа, с чем ее кушают. А главное - они зарабатывают по двадцать-двадцать пять долларов в час, а мы экономим на каждом дайме, каждом квотере... Отсюда и отношение к нам соответственное, а как иначе?.. "Послушай, Раечка, - говорю я, - неужели ты думаешь, что за какие-нибудь сорок-пятьдесят лет мир кардинально переменился?.. Торе, - говорю я, - три тысячи лет, но в ней не устарела ни одна строчка..." - "Не знаю, папочка, как там насчет Торы, но знаю одно: в наше время нации - это, если хочешь, условность, предрассудок... И если ребята нравятся друг другу - дай им бог, это такая редкость нынче!.. Не будем им мешать..." - "Но ты полагаешь, что за эти годы все немцы полюбили евреев?.. Что антисемитизм, который существовал там сотни и сотни лет, взял и умер?.. Что треблинки и освенцимы возникли - так, из ничего?.. Думаешь, что родные, дети и внуки, не ищут оправданий для дедушки-фашиста?.. Не говорят, что он служил своей родине, Германии, был ее патриотом? И никакого отношения к Холокосту он не имел, про крематории, где сжигали трупы, и газовые камеры - знать не знал и ведать не ведал?.. И что если что-то и было, то евреи сами виноваты, нахапали столько золота, что вызвали гнев немецкого народа, чем и воспользовался - да, только воспользовался!.. - Гитлер..." - "Папочка, - говорит она, - но ты рассуждаешь так, будто всю жизнь прожил в Германии, а между тем..." - "А между тем, - говорю, - всю жизнь я прожил в России, а как там относятся, скажем, к Сталину и вчерашним палачам?.. Разве не похоже?.. Разве не стараются их обелить, очистить, доказать, что все они патриоты, заботились об интересах отечества, а если кое-где перегибали палку, так от чрезмерной этой любви... И кто там, к слову, стоит сейчас у власти?.. Да все те же партайгеноссе!.. А евреи. С одной стороны, говорят, от них все беды, которые обрушились на Россию, а с другой... С другой - их даже кое-где допускают до власти, чтоб, когда понадобится, превратить в козлов отпущения... Старый трюк!.." - "Папочка, - говорит она, - все это очень интересно, только извини, у меня вторая линия..." Вы заметили, здесь такая мода: не говорят - "заткнись!", "замолчи, ты мне надоел!..", а говорят: "Извините, но у меня вторая линия..." "Пуская они там подождут, со своей второй линией, - говорю, - пускай она провалится в тартарары, твоя вторая линия, у нас дела поважнее!.. И ты думаешь, говорю я, нашей девочке, нашей Риточке, сладко придется в этой фашисткой семейке, если до этого дойдет?.. Что там никто никогда не скажет ей... Ну, ты сама понимаешь, что я имею в виду... И ее сердечко не сдавит судорога, а голова не расколется на тысячу кусков - от боли, от обиды?.. Так вот, если все это случится, тогда, только тогда она вспомнит и почувствует, что она - еврейка... Не наше ли дело - уберечь ее? И чтоб не наши враги, а мы сами объяснили ей, кто она есть..." - "Прости, папочка, - говорит Рая, и я чувствую, как трубка в ее руках накаляется и жжет ей пальцы, - прости, но у меня вторая линия..." - "Да черт с ней, - говорю, - с твоей второй линией!.. - и продолжаю, но постепенно до меня доходит, что говорю я в пустую трубку..."

Он усмехнулся, выдавил из себя усмешку, глаза его на какой-то миг стали круглыми, жалкими, растерянными, он взял со стола ломтик сыра, пожевал.

- Хорошо бы сейчас чайку, - сказал он, дрогнув плечами. - Да погорячее. Вы не сердитесь, дорогой друг, что я вас так сегодня эксплуатирую?..

В доме было тихо, только старый холодильник зудел, как шмель, да с улицы по временам доносилось истеричное завывание эмердженси, мчащихся кому-то на помощь... Я согрел чайник, налил в чашку, стоявшую перед Ароном Григорьевичем, налил себе и довольно долго ждал продолжения рассказа. Арон Григорьевич потухшими глазами смотрел перед собой, на чашку, на ложечку, которой вяло размешивал сахар. Мне показалось, он устал и держится через силу, сейчас для него самая пора лечь, отдохнуть... Но я не успел ничего сказать, как взгляд его ожил, загорелся, снисходительно-лукавая усмешка изогнула и раздвинула губы, разлилась по лицу.

- Что было дальше?.. Не догадываетесь?.. Попробуйте угадать... Нет?.. А все просто, даже очень и очень просто... Ну?.. Хорошо, тогда слушайте... То ли через месяц, то ли через два звонит мне Раечка, и голос у нее дрожит и рвется. "Папочка, - говорит она, - ты был прав... А я - дура, идиотка..." Оказывается, звонила ей из Кельна эта фрау, мамаша Эрика, то есть уже не внучка даже, а дочь того самого фашиста, и - то да се, и какая Риточка славная и милая девочка, то есть "метхен"... Это я чушь говорю, не "метхен", конечно, а "герл" или как-то еще, фрау с Раечкой говорили по-английски... Так вот, какая она милая девочка и какой милый мальчик - ее сын... Но она, Раечка, должна понять, что если дело дойдет до брака, то это... А Эрик говорит об этом, да-да... То это может впоследствии отразиться на его карьере... О, нет, Германия - демократическая страна, прежние предрассудки никогда в нее не вернутся, с прошлым покончено... И однако - у них семья потомственных военных, и Эрику, возможно, предстоит продолжить эту линию, а военная среда консервативна, и она как мать тревожится за будущее сына... И надеется, очень и очень надеется, что она, Раечка, ее поймет, ведь евреи - такой умный народ... Умный, трудолюбивый, с прочными семейными устоями, и если говорить о ней самой, то она была бы рада и счастлива... И так далее, и так далее, и еще сорок бочек арестантов... Короче - еврейка им не подходит!.. И прекрасно! А нам не подходит немец, да еще и внучок фашиста! И черт с ними со всеми, и с вашей Германией! Как только туда наши евреи едут, и не на экскурсию, а - жить, жить... В голове не укладывается!..

Арон Григорьевич швырнул всердцах ложечку на стол, она подпрыгнула, описала дугу и упала на пол. Арон Григорьевич нагнулся, чтобы ее поднять, и когда вновь распрямил спину, лицо его было красным, кровь прихлынула к щекам, прилила к глазам в сеточке мелких розовых прожилок.

- Это урок! - говорю я Раечке. - Урок нам всем! Еще один урок! Мало их было в прошлом?.. Так вот - еще один: тебе, мне, а особенно Риточке... Космополитизм, ассимиляция!.. Вот вам космополитизм, вот вам ассимилция!.. В прошлом веке евреи в Германии возомнили себя немцами и так старались, так старались, чтоб ничего еврейского в них не осталось!.. И наши, наши еврейчики - тоже старались вовсю!.. Что получилось?.. Так вот, - говорю я ей, - не хочешь, чтобы тебя унижали, чтобы тебе и твоим детям пришлось утирать с лица чужие плевки?.. Выходи замуж за еврея! Талько так!

Арон Григорьевич поднял вверх палец, голос его был крепок, лицо свирепо.

- Какая-то сучка, дочь фашиста, спустя пятьдесят лет после того, как я вот этой рукой (он протянул мне свою маленькую, с шишковатыми суставами пальцев руку) расписался на их проклятом рейхстаге, смеет говорить, что моя Риточка может испортить, видите ли, карьеру ее сыночку!.. А?.. Что вы на это скажете?..

Он был вне себя. Но я, хорошо понимая старика, возразил:

- Да, но парень-то этот, Эрик, здесь причем?..

- А притом, что все эти разговорчики о еврейском национализме, еврейском расизме - чистая провокация! Это не расизм, это самозащита! Еврей должен жениться на еврейке, еврейка должна выходить замуж за еврея, а кто не еврей, но хочет быть евреем, пусть проходит гиюр!

- Вы хотите, чтобы Эрик принял гиюр?

- А почему нет?.. Почему Гейне или Пастернаку можно принять христианство, а этот ваш Эрик не может пройти гиюр и стать евреем?

Он поднялся, подошел к стеллажу и взял с полки толстый, одетый в кожу том - старое, конца прошлого века, издание Библии, которым очень дорожил.

- Вот, послушайте... - он без труда нашел нужную страницу и торжественно, нараспев, смакуя каждое слово стал читать: "Когда введет тебя Господь, Бог твой, в землю, в которую ты идешь, чтобы овладеть ею, и изгонит от лица твоего многочисленные народы, Хеттеев, Гергесеев, Аморреев, Хананеев, Ферезеев, Евеев и Иевусеев, семь народов которые многочисленнее и сильнее тебя..." - Арон Григорьевич поднял вверх палец. - "...Не вступай с ними в родство: дочери твоей не отдавай за сына его, и дочери его не бери за сына твоего..." Как вы думаете, почему? Ради чистоты крови?.. Отнюдь!.. - Он сверкнул в меня глазами и возвысил голос: "...Ибо они отвратят сынов твоих от Меня, чтобы служить иным богам!.." Вот что сказано в Торе об ассимиляции, которую вы защищаете, молодой человек!

Арон Григорьевич вернул Библию на прежнее место, присел к столу и в крайнем возбуждении допил из своей чашки остатки холодного чая.

- То же самое я сказал и прочитал в тот раз дочке. "Ты был прав, папочка..." - "Это не я, это Тора..." - "Что же мне делать?.." - "Постарайся ей все объяснить... Пришли ее ко мне..." Это, знаете ли, легко сказать: "Постарайся... Пришли..." Сердце у меня разрывалось, когда она пришла, наконец, ко мне, и я увидел, как она осунулась, похудела, побледнела, ничего общего с той Риточкой, к которой я привык, веселой, живой, похожей на огонечек, на пламя субботней свечи, которое колышется, играет от малейшего движения воздуха... А тут... Сидит, молчит, опустив ресницы, а поднимет их - глаза, как провалы - в ночь, в какую-то бездонную черноту... Говорю себе: ну, что?.. Ну, девочка перед тобой сидит, твоя внучка, что ж тут такого?.. А самого, как гляну на нее, оторопь берет, честное слово. Будто не я ей, а она мне должна что-то рассказать, объяснить... Все, что мог, я ей тогда сказал. И слова из Торы прочел, и лагеря смерти описал, которые сам, своими глазами видел, и людей, похожих на трупы, и трупы, горы трупов, в которых ничего человеческого не осталось... Помню, пришли мы в один такой лагерь, а там охрана не успела сбежать, и в ней - офицер, который у отца на виду сына истязал и мучил, прежде чем застрелить... Приказал я этого гада к стенке поставить, отцу дал свой пистолет: на, говорю, стреляй... А тот взял пистолет, подержал-подержал и на землю опустился, заплакал. Не могу, говорит... Ну, честно признаюсь, у меня-то - нет, рука не дрогнула... И это, и многое, многое я ей тогда рассказал... А она - что бы вы думали - она?.. Риточка наша?.. Слушала она, слушала, а потом и говорит: "Не хочу!.. Не хочу больше слышать - о Холокосте, о Торе! Вы мне все - о трупах, о газовых камерах, лагерях смерти, а я - жить хочу, жить!..Понимаешь?.. Жить!.." - "Ну-ну...- говорю. - Жить... А что такое - жить?.. Может быть, ты объяснишь?.." - "Скоро узнаете!.." И ушла не прощаясь. Вскочила и ушла, только хлопнула дверью. Вот тебе раз, думаю. Поговорили... И что за слова, как их понимать - "Скоро узнаете"?.. А вскоре приезжает ко мне дочка, Раечка, вся в слезах и тоже на себя не похожа. Прямо с порога уткнулась мне в грудь, чего, кстати, с ней никогда не случалось, и плачет-рыдает: "Что делать, папочка?.. Что делать?.." - "Что, - говорю, - делать?.. Надеяться на бога... Что я могу еще сказать?.." А у самого в голове все время крутится "скоро узнаете..." - "Она его любит, любит... Он звонит ей по два раза в день, утром и вечером, она двери закрывает, чтобы я не слышала, о чем они говорят..." Господи, как переживания меняют женщину!.. И моя Раечка - всегда такая сдержанная, подтянутая, строгая и к себе, и к людям, а тут - квашня-квашней, лицо разбухло от слез, ресницы текут, волосы сбились... И сама не стоит - с ног валится... "Иди, - говорю, - детка, приди в себя, прими душ..." Послушалась... Надо вам сказать, семейная жизнь у нее не получилась, хотя любовь была - куда там!.. Только муженек ее сбежал, и между прочим - к русской, но это особый разговор, я к тому, что бросил он ее с годовалой Риточкой на руках, и она всю жизнь одна Риточку воспитывала, всю себя в нее вложила, понятно - еврейская мама... Ну, вот, приняла она душ, немного успокоилась, посидели мы, попили чайку. "Значит, - спрашиваю, - любит она этого фашиста?.." (Разумеется, это я только между нами так его называл.) - "Любит... А мне говорит: "Вы, говорит, такие же, как они... Они не хотят меня, потому что ненавидят евреев, а вы не хотите Эрика, потому что ненавидите немцев... У вас свои счеты, а до нас до самих никому нет дела!.. Какая между вами разница?.." Так-так, думаю я, значит, никакой разницы... Никакой разницы между мной и тем эсэсовцем, который в семейном альбоме красуется... А что бы она сказала, если бы не наша, а их взяла?.. И что бы тогда сказала Америка, весь мир?.. Если, понятно, было бы, кому говорить?.. "Хорошо, - говорю, - если так - видеть ее больше не хочу! Духу ее чтобы здесь больше не было!.." - и чувствую, сейчас меня инфаркт хватит... Нацедила мне Раечка разных капель, нитроглицерин принять заставила... Да какие там капли, какой нитроглицерин!.. В ту ночь я молился... Никогда еще я не молился так долго и горячо, можете мне поверить... Молился и плакал. Все зря, думал я, вся моя жизнь прожита напрасно... За что, господи? За что? Если для нее, для внучки своей, я - все равно что они... За что?.. В первый раз тогда я понял всю глубину книги Иова... А через несколько дней - вы можете представить?.. - звонит мне Раечка и говорит, что Риточка пропала...

Арон Григорьевич смолк, ушел в себя. Он поиграл ложечкой, потрогал - осторожно, кончиками пальцев - голову, словно проверяя, цела ли она, не раскололась ли на части, не дала ли по крайней мере трещину... И вдруг повеселел, глаза его, было померкшие, засветились, он загадочно усмехнулся и протянул мне пустую чашку:

- Подлейте мне, дорогой, да погорячее, не сочтите за труд... А я расскажу вам такое, что вы только ахнете, а может быть, даже не поверите, я сам, неверное, не поверил бы, если бы кто-то мне такое рассказал, да-да!.. Но я расскажу вам всю правду, как она есть!..

Грея чай (уже не в первый раз за этот вечер), я попытался представить себе финал этой истории. Сюжет в некотором смысле напоминал "Ромео и Джульетту", разумеется, с учетом современных аксессуаров, но с ним было трудно увязать загадочную улыбку, котороя то возникала, то пропадала на лице у Арона Григорьевича, пока я хозяйничал у плиты, а он молча дожидался, когда я поставлю перед ним чашку со свежезаваренным чаем. На это требовалось время, поскольку ни он, ни я не любили чай в бумажных пакетиках, портящих вкус и съедающих весь аромат.

Но когда чашка с чаем, наконец, появилась на столе, а я сел напротив Арона Григорьевича, так и не придумав мало-мальски достоверного продолжения его рассказа, он отхлебнул пару глотков и сделался вновь серьезным. Брови его сошлись на переносье, выпятились козырьками вперед и почти накрыли помрачневшие глаза.

- Так вот, дорогой мой, - сказал он, - все, что теперь вы знаете, все, что услышали от меня, это только завязка, главное произошло потом... "Пропала?.. Риточка?.. Это как - пропала?.. Что это значит?.." - ничего не понимаю, сыплю один за другим глупые вопросы, а у самого в голове стучит: это мне в наказание... Это меня, меня - только не ведаю, за что - бог наказывает, он, всевидящий и всесправедливейший... "Утром, - говорит Раечка, - утром, как обычно, ушла наша Риточка в университет - и все... И не вернулась... А сейчас уже не то двенадцать, не то час ночи..." - "А что ее подружки, что Эстерка?.." - "Эстерка говорит, что ее на занятиях не было, и она посчитала, что Риточка заболела..." - "Вот так... А что же ты только сейчас проснулась, забеспокоилась?.." - "Я думала, она в библиотеке, она там иногда задерживается..." - "Да, но не до часу же ночи!.." Ну, не стану всего пересказывать, это ни к чему, скажу только, что спустя полчаса ко мне приезжает Раечка, и с нею Эстерка, и мы едем в полицейское управление, или как это здесь называется, сначала в одно, потом в другое, потом в третье, и нас везде выслушивают, записывают данные, приметы, адреса, обещают наладить розыск, а я смотрю и вижу, как отовсюду, со всего города свозят сюда бездомных бродяг, потерявших человеческий образ наркоманов, пьяных проституток и пытаюсь представить среди всей этой нечести нашу Риточку - и не могу... Но это еще не самое страшное... Скажите, вам когда-нибудь случалось бывать в морге?.. И чтобы при вас открывали холодильные шкафы, и оттуда выкатывали на специальном столе прикрытое простыней тело, и чтобы вы брались кончиками пальцев за край простыни, ожидая и не веря, и молясь богу, чтобы там, под этой простыней, оказалась не она... Не Риточка... Не ваша внучка... Не дай вам господи когда-нибудь испытать что-то подобное... Но потом, после одного морга вас привозят в другой, и везде - холодильные шкафы, каталки, простыни, и под каждой - чье-то тело, бездыханное, мертвое тело... Да - положим, не вашей внучки, но ведь чье-то, какого-то человека, которого или сбила машина, или доканал где-нибудь на улице сердечный приступ, или который - что не редкость, возьмите статистику - покончил с собой, отравился, повесился, выбросился из окна... И все это - судьбы, человеческие судьбы, и у каждой смерти - своя причина... Но я подумал обо всем этом, признаюсь, потом, а тогда было не до того... Ни мне, ни Раечке... И знаете, кто нас выручал?.. Эстерка, у молодых нервы покрепче. Она с нами ездила, помогала, твердила, что с Риточкой ничего такого не могло случиться, но каждый раз, когда бралась за простыню, чтобы приподнять и заглянуть внутрь, личико ее, замечал я, становилось белее, чем простыня... Что же до меня, то скажу откровенно... Думал я в те минуты об одном: пускай... Пускай что угодно, только бы она, Риточка, была жива... Только бы с ней ничего не случилось...

Арон Григорьевич неожиданно всхлипнул, закрыл руками лицо: "Больше ни о чем я не думал..." Он произнес эти слова тоненьким, бабьим, сломавшимся голосом и, видно, сам смутился, устыдился этого голоса, этих слабых, беспомощных, старческих звуков. Пряча глаза, он смахнул платком со щеки мелкие, бежавшие одна за другой слезинки, трубно высморкался и бросил виноватый, скользящий взгляд в мою сторону.

- Так прошла ночь, потом день... Мы не расставались, все трое сидели у Раечки дома, ждали звонков, сообщений, звонили сами, думали-гадали, что могло произойти, вспоминали похожие истории. Похищение, рэкет, самоубийство, что только нам не приходило в голову... И каждый, каждый из троих, как бывает в подобных ситуациях, винил себя... Эстерка - за то, что ведь это ее подруга, а она не доглядела, последнее время отношения между ними охладились, испортились... Раечка - понятное дело, мать... Она программист, дорожила своей работой, и вот - работа, работа, работа с утра до вечера, ничего, кроме работы, вот дочку-то и упустила... Ну, а я-то, я сам?.. Тоже хорош!.. Что мне известно об этом парне, об Эрике, если разобраться, помимо того, что он Риточку там, на Рейне, по ее словам, спас и что дедушка у него эсэсовец?.. Так ведь по своему желанию дедушек не выбирают... Это с одной стороны... А с другой... Не сочтите за труд, мой дорогой, подайте мне Тору... (Я принес и положил перед ним Тору.) Вот, здесь есть такое место: "Отцы не должны быть наказываемы... за детей, и дети не должны быть наказываемы... за отцов; каждый должен быть наказываем... за свое преступление". А какое за ним, за Эриком этим, преступление?.. Выходит, не я, а Риточка, даже по Торе, была права?.. Чего-чего только не передумал я, не перебрал в своей глупой старой голове в тот день!.. И все мы сидим, ждем, глаз с телефона не сводим... Как вдруг, уже в самом конце дня, перед вечером, звонок! И откуда бы, вы думали?.. Из Кельна!.. Звонит фрау Матильда, мамаша Эрика, и спрашивает, где Эрик... У Раечки телефон с громкоговорителем, не помню, как эта штука называется, и хотя в английском я слабоват, однако с пятого на десятое разбираю, что она, фрау Матильда, желала бы поговорить с Риточкой, то есть с фройляйн Ритой... "Риты нет", - говорит Раечка. "Нет? Как это - нет?.." "Так, - говорит Раечка, - нет - значит нет... Рита пропала..." А сама плачет, страшно ей даже это слово вслух выговорить: пропала... "Пропала, - повторяет за ней фрау Матильда, - пропала... Как же так... Но ведь Эрик... Он тоже пропал..." И тут разговор прекращается. Раечку колотит истерика. Что делать?.. Мы с Эстеркой пытаемся успокоить ее, но - как, чем?.. В то время, напомню, все газеты обошла история двух подростков, которые любили друг друга, но что-то приключилось, легко можно представить - между ними и родителями, и тогда они, эти подростки, взялись за руки и выбросились - не то с десятого, не то с одиннадцатого этажа. Так вот, история эта все время лезла мне в голову. Я, разумеется, молчал, но потом оказалось, что все мы о ней вспомнили, только сказать вслух об этом боялись... Вообще, дорогой мой, в жизни я повидал и пережил немало страшного. Видел, как умирали люди в госпиталях, видел, как у моего друга в атаке снесло, будто бритвой срезало, полголовы... И все-таки ничего страшнее тех часов, тех дней переживать мне не доводилось. Вы литератор, писатель, вы меня поймете... Это в голливудских фильмах - драки, кровь, погони, все куда-то несутся, стреляют, убивают... А тут сидят в комнате три человека, пьют чай, иногда обмениваются двумя-тремя словами, потом кто-то из них подходит к телефону, набирает номер... И все! И больше ничего! А в душе у каждого при этом творится... Но как это можно передать?.. - Арон Григорьевич жалобно сморщился и махнул рукой. - И эти звонки - из Нью-Йорка в Кельн, из Кельна в Нью-Йорк... Может быть что-то стало известно, может быть что-то сообщили... Каждый час, нет - каждые полчаса... И тут постепенно выясняется, что когда мальчик узнал насчет разговора, который его мамочка затеяла с Раечкой по поводу карьеры и всего прочего... Вы помните... И что наша девочка может ее сынку помешать... Когда он узнал об этом, он заявил матери, что о своей карьере позаботится сам и что он не желает ни минуты оставаться в доме, где не уважают его свободу, его личность, в этом роде... И фрау Матильда пыталась ему объяснить, что нет, ее не так поняли... И Раечке тоже - что она ее не так поняла... Но какое это теперь имело значение?.. Когда мы все - и Раечка с Эстеркой, и там, в Кельне, где тоже собралась вся семья, - когда мы все ждали, что вот-вот случится неизбежное... И нам сообщат... Пригласят в морг или не знаю еще куда... Какое значение имело в тот момент, что и кто сказал и что и кто ответил... "Скоро узнаете!.." - сказала Риточка, то были последние слова, которые я от нее слышал. И мы хотели и боялись узнать, что они значат...

Арон Григорьвич вздохнул, приподнял ермолку, провел рукой по розовому, блестевшему от испарины темени, словно приглаживая несуществующие волосы.

- Не стану томить душу, дорогой... Чем все это кончилось?.. Вот чем... Раздается звонок, бросаемся к телефону и слышим... Что же мы слышим?.. Слышим ее, Риточкин голос, но не верим ушам своим!.. "Риточка, это ты?.." - говорит Раечка и не садится, а падает на стул, ноги ее не держат. "Да, мамочка, это я!" - "Ты живая?.. Скажи только одно слово: ты живая?.." - "Вполне!" И мы слышим - да, слышим!.. - как она смеется! "Где же ты?.. Откуда ты звонишь?.." - "Мы на Таити, оба, я и Эрик..." - "Где-где?.." - "На Таити!" - "На Таити?.." - "Да, на Таити!" - "Что такое - Та-и-ти?.." Надо вам сказать, и вы меня поймете, что у нас, у всех троих, в те минуты немножко помутился разум... "Таити - это остров!.. В Тихом океане!.. На нем еще жил Гоген!.." - и снова смех. "Гоген?.. Причем тут Гоген?.. И Таити... Зачем вам Таити?.." - "Мы хотим быть свободными!.." - "Свободными?.." - "Да, свободными!.." - "Так вам что - мало Америки?.." - "Мы хотим быть совсем свободными!.. От всего!.. Я тебе потом все объясню!.." Мы смотрим друг на друга и верим, и не верим, она?.. Звонила?.. Таити?.. Гоген?.. Может быть, это слуховые галлюцинации?.. Так... Звоним в Кельн... Занято. Звоним опять. "Да, да, они звонили..." - "Они?.. Вы уверены - это они?.." - "А кто же еще?.." - "Матильдочка, милая, но причем здесь Таити?.." - "О, Райхен, дорогая, вы не знаете моего сына! От Эрика можно ожидать и не такого!.." - "Они хотят быть свободными?.. Что это значит?.." - "Вы думаете, они это знают?.. Но если они хотят - пусть будут!.."

Он поднялся, покряхтывая, разминая затекшие ноги, прошелся по комнате, постоял перед письменным столом, глядя на рамку с фотографиями.

- Я отлично понимаю, дорогой мой, что это совсем не простой вопрос. Слишком многое разделяло людей и народы в прошлом... Заставляло ненавидеть, проливать кровь, убивать... До каких, спрашивается, пор?.. Ведь мы уже не дикари с дубинами в руках, у нас компьютеры, "интернет", ракеты летят в космос, к Марсу, Юпитеру... - он помолчал, повернулся ко мне. - Но я в нее не верю, в эту вашу ассимиляцию... Память... Пока она существует... Пока она существует и жжет вот здесь... - он приложил к груди руку и болезненно сморщился, пальцы его двигались, как если бы он пытался размять какой-то твердый, слежавшийся в камень комок. - Освободить человека от памяти... Но разве это не значит - превратить его в идиота, в дебила?.. В бессмысленное животное?.. В зверя?.. Получается замкнутый круг. Вы не находите?..

- Нет, - сказал я. - Не думаю, что все так безнадежно.

- Какой же выход?..

- Не знаю. Но знаю, что надо искать... Кстати, они еще там, на Таити? Что они делают?..

- Риточка работает переводчиком в туристском центре, а ее Эрик нанялся в компанию по добыче кораллов, он ведь отличный пловец, ныряльщик... Что ж, дай им бог... - Арон Григорьевич порылся в пачке писем на письменном столе и положил передо мной открытку. - Вот полюбуйтесь...

На открытке был снятый с воздуха остров, похожий на брошенный в океан кусок ярко-зеленого малахита, в окружении рифов, над которыми пенились и кипели белые буруны.

- И они не собираются возвращаться?..

Арон Григорьевич пожал плечами:

- Пока нет...

- Вот видите... Давайте выпьем за ваших ребят, за Таити... - предложил я.

Мы разлили по стопкам остатки коньяка и чокнулись.

- Возможно, вы правы, - задумчиво проговорил Арон Григорьевичю, - помните, у пророка Исайи: "Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком... И младенец будет играть над норою аспида..." Правда, - усмехнулся он, - пророк Исайя, вероятно, имел в виду весьма отдаленную перспективу... Но что же... Будем верить... Ведь и в самых безнадежных обстоятельствах всегда имеется хотя бы один шанс... Хотя бы один-единственный, но он имеется... А вы как думаете?..

- За Таити!..

- Да, за Таити...

Ночь кончалась, над Нью-Йорком занимался тусклый рассвет. Я подошел к окну, чтобы раздвинуть рамы, впустить в комнату свежий воздух. Все вокруг, внизу и вверху, заволокло сырым туманом, клокастым и грязным, как непромытая овечья шерсть, и не утренней свежестью, а удушьем пахнуло мне в лицо...

Я захлопнул раму. За стеклами клубился туман, непроницаемый для солнечных лучей, густой, тяжелый... Казалось, мы в самолете, летим сквозь сплошные облака, заполнившие вокруг все пространство, но где-то там, впереди, посреди синего океана лежит малахитовый остров, над ним, в прозрачном небе, сияет золотое солнце, щебечут птицы, в плоский песчаный берег, ласково журча, плещутся волны... Там, впереди...


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница