Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №13(220), 22 июня 1999

Владимир НУЗОВ (Москва)

КОТ, КОТОРЫЙ ГУЛЯЕТ САМ ПО СЕБЕ

Андрей Битов. Фото Марианны Волковой.

- Андрей, начнем с твоего президенства. Ты - президент Русского ПЕН-центра. Несколько слов о нем.

- Есть слова, которые не прирастают к сознанию, в частности, совершенно провальная премия Букера. Букер раздражает слух, потому что это не наше дело. Мы не изобрели спорт, судейство и многое другое. И Букер раздражает, дразнит и привлекает внимание хотя бы скандальностью. Так же раздражает слово ПЕН: то ли пена, то ли, кто знает немного английский, перо. Поскольку у нас ментальность советская, все путают и думают, что это более прогрессивный, более демократический союз писателей. Ничего подобного! В советское время ПЕН - называли либеральной, реакционной и так далее организацией. А ПЕН-клуб выступал лишь в защиту свободы слова, права писателя на эту свободу, как Amnesty International, только уже. Очень легко говорить, что вся эта борьба стала достаточно формальной, потому что мир формализовался, и там эти проблемы давно никого не волнуют. У нас защита слова актуальна и сегодня. Сложная проблема, долгая история, но в конце концов русский ПЕН-центр возник. Эту организацию трудно было зарегистрировать, потому что она неправительственная, некоммерческая, в общем, как бы несуществующая. И при всем благоволении властей они не знали, в какую графу ее занести, какую галку поставить. С 1989 года мы криво-бедно существуем, и я должен сказать, что авторитет русского ПЕН-центра, как это ни странно для меня самого, в мире очень высок. Потому что на уровне формальных организаций наша все еще отвечает за что-то. И когда я спрашиваю нашего генерального директора, что мы, строго говоря, сделали, он говорит: "30 человек спасли от смерти". Что это - плохая продукция? А нас все время награждают ложным прочтением: мол, клуб это что-то элитарное, что-то важное, связанное с мировой славой. Да ничего подобного! Мировую славу зарабатывает каждый себе сам, в одиночку. А центр никуда не зовет, никого никуда не посылает, ничего не платит, еле-еле вытягивает, чтобы дворнику заплатить. Мы обьединяем хорошие имена, и нужно сохранить демократизм и элитность, ибо расширение ПЕН-центра грозит гибелью. Если будет 12 тысяч человек - это будет бессмысленно. Именно в России с ее памятью тоталитаризма, обязательны имена. В мире эта организация на именах не держится, а мы собрали лучшие имена. Войти в ПЕН-центр сложно, но не потому что это какая-то замкнутая организация, а потому, что иначе она не выдержит своих функций и обязанностей.

- Положим, к вам захочет вступить Юрий Бондарев...

- Ради бога. В принципе каждый пишущий человек подает заявление, что он разделяет хартию ПЕН-клуба и берет две рекомендации от его членов. Заявление рассматривает исполком, двумя третями голосов. Голосование тайное, поэтому попасть сложно. Мы не пренадлежим к каким-либо структурам, мы действительно независимы.

- Андрей, проведение Всемирного конгресса ПЕН-клуба в Москве - чья инициатива?

- ПЕН-клуб нуждался в русском ПЕН-центре, потому что представить себе мировую литературу без русской - нелепо. Русский ПЕН-центр за время своего 10-летнего существования подтвердил, что он - один из активных членов клуба. И нам выпала честь в 2000 году впервые провести Всемирный конгресс. Это означает , что мировое сообщество признает значение русской литературы. Нам повезло, что достался такой замечательный год: то ли первый будущего столетия, то ли последний - предыдущего. Перемена цифр на "спидометре" влияет на восприятие тысячелетий. Все это символично: Россия, потеряв 50 миллионов человек, сполна расплатилась с веком, и считать, что это лишь русский опыт, уже неинтеллектуально. Это опыт мировой.

- Каково значение Всемирных конгрессов для тех стран, где они уже проводились?

- Вообще-то я избегал этих конгрессов, старался послать на них кого-то из членов ПЕН-центра. На последних двух был. Для Мексики конгресс был очень важен, поскольку это страна с приблизительной демократией. А для Шотландии это не так важно. Для стран, объявляющих себя демократическими, важно доказать, что они таковые. В присутствии гостей чего-то нельзя делать, да? Я не уверен, что Россия относится к странам такого порядка, потому что у нас демократии, точнее свободы, достаточно. Нам не стыдно, нам нечего прятать, делать турецкий вид, что у нас все в порядке. Но поучиться не помешает, и к тому же еще разрушить ностальгию Запада по империи зла. Им нечего делать без империи зла, и железный занавес штопается снаружи: к примеру, все эти визовые дела... Накачивается страх перед русской мафией - это все инерция Джеймса Бонда. Нельзя тыкать в норку палкой и думать, что киска не укусит. Мир этим занимается, к сожалению. На конгресс приедут люди с разутыми, а не обутыми глазами. Но кроме того, всегда лучше потрогать, пощупать, посмотреть. Конгресс - очень важная акция против тенденции сделать из нас врага. Без врага Западу скучно, без него не движется ни экономика, ни рынки. Кончилось это обеспечение. Не только у нас кончился социализм, но и у Запада кончился антикоммунизм. Это - серьезная проблема, и ее надо решать на таких конгрессах.

- Теперь возьмемся за тебя. У тебя есть какие-то заветные числа?

- 29 апреля 29-го года - день свадьбы моих родителей. И 29-го же апреля я получил, наконец, удостоверение блокадника. В память о родителях. Вполне могу считать, что это число с ангелами как-то связано. Выдали мне бумаги, в общем, по доброте, потому что подтверждающих документов, естественно, никаких нет.

- Когда ты выехал из Ленинграда?

- В апреле 42-го. Мы сидели в блокаде больше полугода, всю крутую зиму так прожили. Это первое, что я помню в жизни... А чтобы считаться "блокадником", достаточно 4-х месяцев.

- В твоем доме были развиты традиции застольной культуры?

- По воскресениям мать готовила картошку с селедкой. Это был праздник. Бабушка приходила съесть кусочек... У нас была странная коммуналка - родных. То есть никогда не было коммуналки настоящей, поэтому у нас был какой-то особый мир: три семьи, бабушка - четвертая. Все жили на разных экономических уровнях, в то же время был общий ордер, общий обед, общая прислуга, общий Новый год. Теперь, с возрастом, когда нет дома, уже никого нет в живых, только дядька, мамин брат девяноста лет, я все более и более благодарен своему происхождению. Как-то меня пытали на счет шестидесятников, к которым сам я себя всерьез не отношу: мол, вы, с одной стороны, не любили Сталина, а с другой - любили Ленина. Я на это отвечаю: я никогда не жил ни с Лениным, ни со Сталином - я в семье жил. Я не при советской власти жил, а в семье.

- На стене у тебя рядом с портретом Пушкина - фотография мамы.

- Мама для меня то, что и положено маме. К отцу я стал тяготеть особенно после смерти. Я думаю, что отец - это, как вино, для сына: доходит с возрастом. У меня самого три сына, я вполне знаю, что такое отец. Фрейд, пошел он к черту, но в какой-то момент противостояния здесь тоже есть. Я не писал вещи о себе, но на своем опыте исследовал человека, как мне казалось. Сам себе я очень неинтересен, но как опытный материал - ближе нету. Могу по книгам проследить: у меня отец фигурирует достаточно упорно - от "Жизни в ветреную погоду" через "Пушкинский дом" до последнего романа, напечатанного в "Плейбое", "Мой отец в раю". В литературном отношении, в ощущении интересности, сложности, тонкости исследования человека, отец занимает, может быть, большее место, чем мать. А в жизни это, конечно, другое - я совершенно не собираюсь в этом разбираться; мать просто неотъемлемая часть меня.

- Насколько я в курсе, у тебя дети и внуки примерно одного возраста...

- У меня внучка старше младшего сына. Живут они через улицу - это моя ленинградская колония, собственно говоря, мой дом - и дружат безмерно. Похожи друг на друга гораздо больше, чем на любого из своих родителей - с того и другого конца. А когда они вместе, один говорит "папа", а другой говорит "дед". И не путаются. Первое время, мне кажется, внучка была недовольна появлением младшего, потому что лишилась привелегии "самой младшей". Егорка даже высказался в таком духе: "Я знаю, что нельзя жениться на близких родственниках, и я вынужден буду не ком-то жениться, но любить буду только тебя!"

- Для тебя, ребенка, было важно понятие прочного дома. А сейчас?

- Всю жизнь так или иначе без дома я не обхожусь. Другое дело, что они, мои собственные дома, разваливались. Но я их никогда не бросал. Я трижды женатый человек. И каждый раз я строил какой-то дом. И каждый раз его оставлял. Одно могу сказать: я дружу со своими бывшими женами насколько это возможно. Исполняю свои отцовские функции насколько могу. Никогда не бросал детей. Горжусь тем, что прожил без алиментов, судов и разделов имущества. Продолжаю всех любить, ведь они мои родные! Бабушка моей внучки - кто она мне? У меня даже такое отношение, допустим, к бывшему зятю - потому что он отец моей внучки. Это уже породнение, кровность. А кровность... (поскольку я вырос в такой семье, где все держалось на крови: на крови вокруг и крови внутри) - не шутка. Семья была нашим островом на Аптекарском острове. Отсюда островное сознание. А остров вмегда имеет тенденцию превратиться в ГУЛАГ.

- Ты ощущаешь, что тебе за шестьдесят?

- Ты мне как-то напомнил (смеется). А вообще, я думаю, каждый человек имеет свой, так сказать, врожденный возраст, несмотря на то, что растет от пеленок до старости. И одновременно живет в двух возрастах. Я еду, допустим, в метро, посматриваю на людей. И вдруг понимаю, что я совершенно не думаю, что я такой же, как, скажем, дядька напротив, каторый, может быть, меня моложе. Однажды вышел в поезде в тамбур, там всегда разыгрывается такой солидняк ложный: громкие, интонированные разговоры о получках, о начальстве - хроника такая. И вот один другому говорит: "А ты что не был на моем 40-летии?" И я вдруг себя поймал: я вышел в тамбур, где взрослые дяди, солдаты, офицеры или там инженеры, а по возрасту это же мои дети! Ерунда какая-то, несерьезный фон. Но мне кажется иногда: несколько жизней прожито - не одна. Или одна в одной.

- Времена, когда бывало тяжело, имеют обыкновение вспоминаться как счастливые.

- Слушай, всю жизнь я в гробу видел систему, поэтому как я мог быть от нее несчастлив? Несчастливы те, с кем, по их представлению, поступают несправедливо. А я всю жизнь систему обманывал, когда писал, то писал свое, хотя печатал у них. У них! Я не мог быть несчастлив: оттого что не сравнивал себя с теми, кто в это же время процветал. Какое могло быть страдание? Я свое дело делал. Более того, как всегда, прошлое оборачивается во что-то лучшее: это было замечательное время. Хотя мне было действительно трудно: трудно соответствовать своим материальным обязятельствам. Не жить - мне все равно как жить, мне нужна только изоляция. А вот то, что я должен был помогать детям - а это было материально невозможно, - вот это было трудно. Мне никто не завидовал, меня окружали преданные, любящие люди, я был моложе, меня любили женщины, друзья. Я дружил, пьянствовал, вообще был беззаботен до предела. И абсолютно не ангажирован. А сейчас - каким топором рубить эту чащу? Мало ценил те блага, те, по выражению Ахматовой, вегетарианские времена. Не в лагере же я сидел - дома находился. Ну, был запрет на профессию... Социализм еще чем отрицательно-положителен? В нем все равны - разве трудно было жить не хуже инженера? Как-нибудь. Ну продал что-нибудь, как-то крутился...

- Ты перечитываешь собственные книги?

- Нет. Заглядываю иногда, когда меня настигает некоторая неуверенность в себе, когда не пишется - и, право, мне нравится. А так они, книги, мне надоели. Особенно те, что хорошо прозвучали.

- У тебя есть свой читатель. А свой, то есть понимающий тебя, критик есть?

- В последнее время обо мне пишут в основном литературоведы, и в основном на Западе. К критикам у меня претензий нет. Их действительность - литература, в отличие от писателей, чья действительность - жизнь. А вот к критике в целом у меня есть общий упрек: она хочет уйти от трудного. Писатель не может уйти от трудного, наоборот: трудное - его материал. А описать книгу - трудно; трудно сказать, о чем она. Поэтому легче всего придумать литературные процессы, стоять над ними, то есть перепутать позицию критика с позицией судьи. Ну как если писатель будет судить жизнь - да он сумасшедший! А тут люди судят. Вспоминается школьное: "Гоголю не совсем удался этот образ". Кто это говорит? Кому это говорят?

- Твои ощущения за письменным столом сейчас и, скажем, тридцать лет назад изменились?

- Задачи-то усложнились, а энергия ушла. Хорошо ли, плохо, но что-то я все же сделал, что-то другое у меня впереди. Не знаю что, но другое. Я писал взрывами; редко, но взрывчато или, пользуясь устаревшим выражением, по вдохновению. Поскольку дыхание стало короче, я начал писать стихи, неумелые, конечно.

- Но твои стихи печатались в "Днях поэзии", и в свои прозаические вещи ты включал стихи.

- Да, человек тщеславен, и тщеславие иногда удовлетворяется трогательно смешно. Кто-то совершенно не знакомый мне человек рассказал о рецензии на антологию поэзии "Строфы века" Евгения Евтушенко. И там, значит, написано: "Что это за антология, если в ней нет стихов Битова!" Я думаю, стоило не включить мои стихи в антологию, чтобы от случайного человека услышать то, о чем я только что рассказал (смеется).

- Можно вопрос по типу того же "школьного"? О твоем "лирическом герое" и в какой степени это автор.

- Дело в том, что "я" одним не бывает у пишущего человека, потому что "я" является инструментом. Все, что я написал от "я", - совершенно не я. Это некий "я", который пишет за меня. Меня после операции психиатр спрашивал: оглядитесь, сядьте и скажите, не напрягаясь, не стесняясь, как угодно: что такое ваше "я"? Кто вы? Я не знаю, какие она преследовала цели, но я всегда к этому отношусь честно, потому что мне самому интересно: что же я в этой провокации отвечу, и я сказал: "Футляр!" У меня к психиатрам отношение еще сложнее, чем к милиционерам, поэтому я так ответил.

- Ты несколько семестров читал курсы в университетах Америки. Есть такое клише: Россия духовна - Америка бездуховна. Как на твой взгляд?

- Клише и есть клише. Разные истории, совсем разные. Может быть, Россия более поляризована, контрастна: от хама до святого - это и придает ощущение богатой духовной жизни. Поэтому все представления о русской духовности рождаются либо от комплекса - в худшем случае национально-патриотического, чтобы самоутвердиться, и что надо отвергать с ходу, - либо это взгляд снаружи, который связан с большим благополучием американцев. Жить в России человеку с иностранным паспортом и валютой всегда приятнее, чем с тем же паспортом - там, где он ничего не значит, и с валютой, которая есть у всех. И это тоже антикомплекс такой, да? Многие иностранцы здесь становятся наркоманами России. У меня тоже сложилось какое-то интересное, странное двойное существование: я сохраняю свою независимость писателя; независимость теперь не от идеологии, а от экономического рынка - тем, что зарабатываю за границей. И я счастлив этой независимостью от издательского хамства. Но в результате я тоже не совсем оттуда и не совсем отсюда. Из десяти лет пять я в общей сложности провел за границей, но я - не они. Я очень много понял. Много понял про иммиграцию, про состояние людей. Каждый раз, когда я приезжаю в Стамбул, у меня сердце кровью обливается. Люди жили в России полноценнейшим образом, а потом их, как бритвой, срезали. Вот это была катастрофа!

- А нынешние эмигранты?

- Нет, это, конечно, не та катастрофа. Хотя я не видел людей, нормально переживших разлуку. Как бы они ни преуспели, кем бы они ни были. Появилась новая кагорта, те, кто абсолютно вписался, но не потерял своей русскости. Вместо раздвоенности получилось удвоение. Ужасно важен возраст отрыва. Взрослому человеку почву терять нельзя, почва - это уж точно метафизическое понятие.

- Ты живешь в Москве двадцать с лишним лет. Считаешь себя москвичом?

- Нет, конечно, я питерец. Это была моя эмиграция, если угодно. Я живу на два города: около вокзала здесь, около вокзала там. Пешком хожу на вокзал, ночь сплю, и я - там.

- Не подсчитывал, сколько времени провел в поездах "Москва - Ленинград" и "Ленинград - Москва"?

- В английском языке есть такое понятие: майлаж. К человеку оно тоже должно применяться. Я люблю вести какую-то внутреннюу статистику - это для меня астрологическое и метафизическое занятие. Не всерьез, но где-то я все считаю. Я не могу ответить на вопрос точно, а то бы меня надо было считать почетным железнодорожником Октябрьской железной дороги. Я не могу подсчитать, сколько я выпил. Если бы считал, получил бы премию "Триумф" за то, сколько надо выпить, чтобы не пропить мозги. Я не могу сосчитать, сколько я изъездил, излетал. В прошлом году на уик-энды летал из Америки в Европу. Пересек океан 12 раз за один год! Это же бред! Я никогда не ставил себе никакой цели, кроме окончания текста. Просто выбираю из того, что предлагают.

- Коль скоро об этом зашла речь, последний вопрос - о транспорте. Ты ведь старый автомобилист?

- К сожалению, постепенно я стал отвыкать от руля; у меня расширились возможности: меня теща возит. Сейчас решил: сяду за руль, потому что самая большая опасность старости, когда потихоньку отдаешь какие-то позиции. Так что надо сесть за руль, увидеть милиционера и выбросить немного адреналинчика. Это, по-видимому, полезно моему стареющему организму. А вообще, если сосчитать, я вожу машину уже лет 25-30.


Содержание номера Архив Главная страница