Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #13(220), 22 июня 1999

Юрий КОЛКЕР (Англия)

СТИХИ

           * * *

    Дружбы сторонится Аристид. 
    Некому его утешить в горе, 
    Поддержать на агоре и в ссоре. 
    Друг спасет. Но он же и польстит.
     
    Нет, уж лучше одинокий путь, 
    Честный, неблистательный, бесплодный, 
    Долгом стиснутый, а в нем - свободный. 
    Некому нас будет упрекнуть.
     
    Если звезды разуму не лгут, 
    Если в мире высший есть порядок, - 
    Совестью да будет хлеб наш сладок, 
    Вечности да причастимся тут...
     
    Тяжко сердцу воли не давать, 
    Горько поступаться задушевным - 
    И взамен раденьем ежедневным 
    Недругов и беды наживать...
     
    Так вот и в изгнание уйдешь, 
    Никого ни в чем не обвиняя, 
    Голову понуря, отстраняя 
    Дружбы упоительную ложь.
    
                           1997
    

    		         *  *  *
    
    Разве я поумнел? Ничего не прибавили годы 
    Кроме горьких обид, отвращенья к себе да стыда. 
    Долго ль так вот и буду тащиться с моим никогда 
    Катакомбами детской беды, стариковской невзгоды?
     
    Тупиком эволюции всех нас мыслитель назвал. 
    Он исследовал многое, многим служил идеалам, 
    Воевал, сочинял, большевичил - и полным провалом, 
    Инфернальным концом не такую судьбу увенчал.
    
   				             1997
    

    		          *  *  *
    
    Твой ангел овдовел и просит подаянья - 
    Я мимо не пройду, ведь я богаче всех.  
    - Вот, милая, возьми пушистый этот грех, 
    Ошметок беличий нездешнего сиянья.
     
    Возьми - и позабудь, что это западня. 
    Податель милостыни - евнух идеала 
    И свойственник судьбе. Счастливее меня 
    Доселе существа на свете не бывало.
                                            
                            1997


    		         *  *  *
                                  Памяти А.Г.Х.
     
    Из мест, где снега и вороний грай, 
    Под старость попала ты в чудный край, 
    Гортанный, песчаный, кривой, верблюжий, 
    С жарой азиатской, с летейской стужей.
     
    Слова, согревавшие душу там, 
    Сюда залетели, как птичий гам, 
    Пожухли под солнцем, осоловели, - 
    Глядишь, и могилу твою обсели.
     
    Когда до меня докатилась весть, 
    Уж ты трое суток была не здесь, 
    Где листья акаций белы от пыли. 
    Лишь раз увидались мы, поговорили.
     
    Прости же... Позволь отлетевших птиц 
    Созвать с площадей мировых столиц. 
    Найдется им место и здесь, в Заречьи: 
    Я буду кормить их до новой встречи.
    
                                                                
                          1995
    
    
    		        *  *  *
    
    По улицам ночным, в трамвае дребезжащем... 
    А за окном - с рукой воздетой статуя 
    О светлом будущем, о жалком настоящем 
    С толпой беседует, - тащусь куда-то я.
     
    Лет тридцать пять назад, под этой самой дланью, 
    Не смевшие руки друг другу протянуть, 
    Мы шли, понурые, измене и страданью 
    И прочей взрослости прокладывая путь.
     
    И странное тогда ты уронила слово. 
    Его не понял я, а все оно со мной, 
    Нет-нет да и всплывет, чтобы царапнуть снова 
    Родимым пятнышком, невнятною виной.
     
    По Сердобольской... нет, по Спасской, по Введенской, 
    По Благовещенской... - не спрашивай: забыл, - 
    В вальпургиеву мглу, в Мальстром, в геном вселенский, 
    Под звезд язвительно-слезоточивый пыл -
     
    Плыви, тревожный звук! Сквозь световые годы 
    В разинутую пасть космической змеи 
    Личинкой вечности, изюминкой природы 
    Лети, не спрашивай. Мы сироты твои.
    
                         1998
    

    		    *  *  *   
    
    Где раньше был Олимп, там нынче Голливуд. 
    Там небожители блаженные живут, 
    Молвою о себе юдоль переполняя. 
    У них и рост иной, у них и стать иная. 
    Кто видеть их вблизи сподобится порой, 
    Уж тот не человек, а греческий герой, 
    А те, кто лицезрел заоблачны чертоги, - 
    Те избраны: от них родятся полубоги.
    
    				               1997
    

    		    *  *  *
    
    Жизнь кончилась, а человек живет, 
    Обязанности честно исполняет, 
    Какую-то железину кует, 
    Какие-то идеи излагает.
     
    И будущее грезится ему: 
    Успехи, наслажденья и доходы, 
    А между тем его несут во тьму 
    Незримые безрадостные воды.
    
    					1996
    

    		    *  *  *
    
    Умрем - и английскою станем землей, 
    Смешаемся с прахом Шекспира, 
    Навеки уйдем в окультуренный слой 
    Прекраснейшей родины миры.
     
    Флит-стрит благодарной слезой напою. 
    В насмешку предавшей отчизне 
    Мы счастливо прожили в этом краю 
    Остаток погубленной жизни.
     
    Обиды забудем и злобу простим 
    Малютам ее туповатым, - 
    Да всходит на острове злаком простым 
    Кириллицей вскормленный атом.
    
    					1995
    
    
             ПОЕЗДКА НА ДЖАРЫЛГАЧ
     		
         Как называется, спросил я, остров мрачный? 							
                                       Ш.Б.
    
    В автобусе трясло. На дряхлый пароходик 
    Пересадили нас. Зеленая волна 
    Текла и пенилась, жила своею жизнью, 
    Шептала горестно: "Медея... Митридат...", 
    И жаркий небосвод, просторный и белёсый, 
    Нас обволакивал... 
    		      Оживлены, 
    Мы вглядывались в шелковую гладь, 
    Дурачились, прикладывались к флягам, 
    Толпились у перил...
    		         Немолодая пара 
    Устроилась под тентом на корме 
    И из толпы веселой выделялась 
    Сосредоточенностью друг на друге. 
    Из громкоговорителя неслись 
    Бряцанье струн и деланные хрипы, 
    А море расступалось, раскрывалось 
    И плавилось - и не желало знать 
    О суетных гостях своих мгновенных, 
    Вчерашних, в сущности, уже сегодня...
    
    Мы разбрелись по острову. Купаться 
    Нам не велели. Кое-кто, разувшись, 
    Попробовал, не холодна ль вода, 
    Другие заходили по колено 
    В сандалиях и босоножках - дно, 
    Усеяно ракушечником острым, 
    Просвечивало сквозь живой кристалл 
    И будоражило воображенье. 
    А третьи затевали пикники 
    Под рахитичной, зыбкой, пыльной тенью...
     
    К пяти туристов созвала сирена. 
    Нас сосчитали, и число сошлось, 
    Но этой пары не было меж нами, 
    А их запомнили. Экскурсовод 
    Чесал в затылке, выкликал по списку - 
    И всё опять сходилось. На борту 
    Веселье как-то схлынуло, а море 
    Нахмурилось, свой изумрудный цвет 
    Сменив на серый...
     
    Пустынный остров, голый, нежилой 
    Растаял, как и появился, разом. 
    Тут странные припомнились слова 
    Из их сосредоточенной беседы. 
    Один настаивал, что слышал вечность, 
    Другой припомнил слово окарина, 
    Значения которого не знал, 
    А третьему почудилась Цитера 
    Или Флоренция - он не ручался. 
    Их внешность, неприметная ничем, 
    Домысливалась и перебиралась: 
    В ней - что-то африканское нашли 
    (не то копну волос, не то улыбку), 
    В нем - чопорность, а может - отрешенность, 
    А в остальном всё было как у всех - 
    Котомка да соломенные шляпы...
    
    Недосчитались пожилых влюбленных... 
    Вот странно! Но - о чем тут горевать? 
    Здесь некогда и царства пропадали, 
    Не то что подозрительные пары...
     
    Кто любит прошлое, тому привольно 
    В краю кровосмешения культур. 
    Он вспомнит скифов, готов, генуэзцев, 
    Хазар, Тмутаракань, Бахчисарай - 
    А там, глядишь, и Русские Афины, 
    Их африканокудрого певца, 
    Вчерашний блеск, сегодняшнюю серость - 
    Да неумолчный шум иной волны, 
    Теперь уже воистину пустынной...
    
    				        1996
 
Содержание номера Архив Главная страница