Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #13(220), 22 июня 1999

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

НЕ О СОЛОВЬЯХ

Об американских тюрьмах говорят и пишут разное. По одним сведениям, они напоминают средний советский дом отдыха для членов профсоюза, по другим - ад, перед которым бледнеют ужасы ГУЛАГа. Оба мнения имеют основания. Не имея личного (тьфу-тьфу) опыта, судить не берусь, но некоторыми наблюдениями не могу не поделиться.

В 80-х годах в одном из офф-бродвейских театров шел спектакль "ЗЭКа" в постановке литовского режиссера. Художник-американец, оформляя интерьер лагерного барака, соорудил умывальник с двумя кранами: для холодной и горячей воды. Режиссер долго объяснял ему, что заключенные умываются не над раковиной, а на морозе ледяной водой, которую сами же приносят из проруби, но тот так ничего и не понял: есть вещи в советской реальности, недоступные американскому разуму.

Конечно, в американских тюрьмах есть приличные душевые, цветные телевизоры, спортивные площадки и многое другое, что не снилось советским заключенным в самых фантастических снах. А уж в сравнении с баландой из ботвы и рыбьих скелетов обед в тюрьме Райкерс Айленд может показаться ужином в Палас-отеле. В самой страшной американской тюрьме Алкатрэз, впоследствии превращенной в музей, обеденный рацион состоял из вермишелевого или овощного супа на первое, бифштекса или ростбифа на второе, мусса или пирожного на десерт. С чаем или кофе на выбор.

События пьесы Теннесси Уильямса "Не о соловьях" происходят в одной из американских тюрем. Заключенные возмущаются тем, что их изо дня в день, из года в год кормят одним и тем же блюдом - вермишелью с мясом. У них эта вермишель уже из ушей лезет. Они жалуются начальнику тюрьмы, просят его хоть немного изменить меню - безуспешно. Тогда они отказываются от еды и объявляют голодовку. Начальник с помощью охранников решает вопрос просто: он отбирает зачинщиков и загоняет их в специально оборудованное мощными паровыми радиаторами помещение, именуемое "Клондайк", где они буквально свариваются живьем.

Сцена из спектакля"Не о соловьях" ("Not About Nightingales") в Circle-in-the Square Theatre (1633 Broadway at 50th Street). Фото:Joan Markus.

Эта пьеса, мало приспособленная для оптимистического американского мироощущения, тем не менее идет на Бродвее, в театре "Круг в квадрате", уже 5 месяцев с полными аншлагами и получила Премию независимых американских критиков (Tony) за лучшее сценическое воплощение. Спектакль пришел на Бродвей, как многие мюзиклы, из Англии. Но это не мюзикл, а трагедия, и путь ее на Бродвей был не совсем обычным. Я бы даже рискнула утверждать - мистическим.

Эту пьесу Теннесси Уильямс написал в... 1938 году. Он тогда был начинающим драматургом Томом Уильямсом, ему было 27 лет, и он страстно жаждал признания. Пьеса была написана под впечатлением событий в пенсильванской тюрьме Холмсбрук, о которых он узнал из газет. Уильямс был потрясен, писал как одержимый, взбадривая себя крепчайшим кофе и успокаивая снотворными таблетками. Он спешил окончить работу к премьере: пьесу заказал нью-йоркский Групповой театр. Руководители его были знакомы с замыслом и поощрили дебют молодого драматурга денежной премией, которая облегчила его тяжелое материальное положение. Тем не менее пьесу, получившую название "Не о соловьях", театр отверг по причинам, о которых можно только догадываться.

С тех пор прошло ни много ни мало - больше шестидесяти лет. Невероятно, но факт: в драматургическом наследии Уильямса, изученном вдоль и поперек, оказалась трехактная пьеса, которая никогда не была поставлена и даже нигде не была напечатана. Возможно, удрученный неудачей с первой постановкой, сам драматург не хотел вспоминать о ней. Но, оглядываясь на прошлое, Уильямс написал в 1957 году в статье "Прошлое, настоящее и возможное": "Я никогда более не создавал ничего, что могло бы сравниться с ужасом, который я описал в этой пьесе, базируясь на действительной истории". Но даже эта оценка драматургом, к тому времени уже классиком, собственного труда, не спасла пьесу от забвения.

Честь открытия принадлежит великой английской актрисе Ванессе Редгрейв, широко и печально известной своими прокоммунистическими симпатиями и леволиберальной деятельностью. Открытие это она сделала совершенно случайно, работая над ролью Леди Торренс из пьесы Уильямса "Орфей спускается а ад". Заинтригованная странным "орнитологическим" названием, встретившимся ей в каком-то каталоге, она решила разыскать саму пьесу, отчасти из любопытства, отчасти надеясь, что для нее там найдется роль. Выяснив, что пьеса существует только в рукописи, она продолжила поиск в Техасском университете (город Остин), куда Уильямс передал на хранение свой ранний архив. Вскоре она стала обладательницей рукописи с комментариями и пометками автора , которого к тому времени уже не было в живых. Ванесса была вне себя от восторга, хотя роли для нее не было. Она уже "заболела" пьесой.

Шло время. В 1993 году в жизни актрисы произошло важное событие: она вместе со своим братом-актером Корином Редгрейвом и еще одним партнером основала свой собственный "Moving Theatre" (что можно перевести как "Передвижной театр"). В 1996 году этот театр пересек океан и очутился в Хьюстоне, где совместно с местным театром "Аллея" поставил два спектакля по Шекспиру: "Юлий Цезарь" и "Антоний и Клеопатра". В свободное от спектаклей и репетиций время Ванесса ездила в Остин и продолжала поиски материалов, связанных с пьесой. Она нашла много интересного: газетные публикации, свидетельства современников и очевидцев, материалы следствия.

Попутно обнаружился странный феномен, который отчасти пролил свет на злосчастную сценическую судьбу пьесы: вокруг преступления в тюрьме Холмсбрук был заговор молчания. Пьеса, посвященная памяти четырех жертв террора, воспроизводящая события с огромной эмоциональной силой, была нежелательна.

Из 25-и зачинщиков, подвегнутых "исправлению" горячим паром, четверо умерли в страшных мучениях. Несмотря на более чем очевидную причину смерти и подтвердившие ее результаты вскрытия, полиция всячески пыталась скрыть следы преступления и свалить вину на жертв. Она выдвинула версию, что заключенные в припадке ярости сами поубивали друг друга. Тенденция одна, как в 1938, так и в 1999 году: что бы ни случилось, полицейские ризы должны быть безупречно белыми. И еще одну тенденцию нетрудно заметить: американская Фемида время от времени сбрасывает с глаз повязку, чтобы взглянуть, представителя какой расы ей предстоит защищать. Чтоб не перепутать невзначай.

В связи с этим я вспомнила одну давнюю историю. В русской программе школы, где я работала, было два брата-бузотера из многодетной бухарской семьи. Мать, больная, измученная нищетой и заботами, издерганная бесконечными вызовами в школу, ничего не могла с ними поделать; отчима они и вовсе не слушались. Я его видела всего один раз, когда он прибежал в школу утром, взволнованный тем, что старшая падчерица накануне не вернулась из школы и не ночевала дома. Кажется, он был сапожником: тихий, мягкий, невысокого роста человек с пшеничной копной волос. Он был убит полицейским возле кафе в Квинсе, неподалеку от дома, где жил. Возникла драка, он стоял в кругу зевак и наблюдал, чья возьмет. Кто-то вызвал полицию. Один из полицейских выстрелил в него без всякого повода. А дальше произошло непонятное: убийцу не только не арестовали - на него не завели уголовное дело и не отстранили от работы. Я помню сбивчивый, в слезах рассказ вдовы. Я даже не знаю, был ли у нее адвокат. Вряд ли. Все попытки несчастной женщины без языка, без знания законов, нищей, оставшейся без кормильца с кучей детей добиться справедливости, естественно, ни к чему не привели. Ее муж не был гвинейцем, как Амаду Диалло, или африканцем, как Абнер Луима: он был простым иммигрантом из Узбекистана. Белым. У него не было своего Эла Шарптона, который защитил бы его права посмертно, своего Била Косби, который дал бы его вдове денег на адвоката, своего Джесси Джексона, который поднял бы народ. Общественность так ничего и не узнала. Ни в одной из газет, в том числе и русской, не появилось сообщения об этом зверском немотивированном убийстве. Не было ни шума, ни демонстраций протеста. Вокруг этого дела был организован заговор молчания. Убийца, встречая вдову на улице, смеялся и издевался: ну, что, мол, получила? Многого добилась?

Я прошу прощения у читателей за столь пространное отступление от рецензируемого спектакля, но я вижу прямую связь между описанным выше случаем и корпоративной солидарностью тюремных охранников и полицейских, более всего озабоченных честью своего уже давно замаранного мундира.

Эту солидарность (я говорю сейчас не о пьесе, а о случае, легшим в ее основу) разбил один-единственный человек - следователь по особо тяжким преступлениям. Его звали Чарльз Герш. Он взялся за это дело и довел его до конца, несмотря на чинимые препятствия. Он доказал причастность к убийству начальника тюрьмы, его заместителя, десятерых охранников и двух тюремных врачей. Все они были судимы, но осуждены только двое: заместитель начальника тюрьмы и один из охранников. Остальные вернулись к исполнению своих обязанностей. В пьесе финал несколько другой.

Пьеса "Не о соловьях" была поставлена режиссером Английского королевского национального театра Тревором Нанном весной прошлого года. Премьера прошла в Лондоне и Хьюстоне. Спектакль явился совместной продукцией Английского королевского театра, "Moving Theatre" и "Theatre Alley" из Остина. В спектакле заняты английские и американские актеры. Художник - Ричард Гувер. Нью-Йоркская премьера состоялась 25 февраля 1999 года, и непохоже, чтобы спектакль сошел с дистанции.

После столь пространного вступления время поговорить о самом спектакле.

Кто бывал в театре "Круг в квадрате", знает, что его сцена по форме напоминает цирковую арену (откуда и название). Эта особенность и определила сценическое решение. Один сегмент забран тюремными решетками, за которыми видны трехъярусные нары-вагонки. Срединная часть - присутственное место, правый сегмент - кабинет начальника тюрьмы. Из кабинета лестница ведет вниз, в личные апартаменты, где начальник отдыхает от трудов праведных и проверяет "на лояльность" молоденьких секретарш. В присутственном месте обозначен обычно задраенный люк, который играет далеко не последнюю роль в повествовании: это тот самый "Клондайк", где идет "перевоспитание" непослушных.

Спектакль начинается и заканчивается бодрым голосом экскурсовода, описывющего туристам открывающиеся перед ними красоты большого города и здания, оказавшегося в поле их зрения. Звучат знакомые клише о перевоспитаниии на благо родины, о правах заключенных, расцвете личности и так далее. В приемной на железных скамьях друг против друга сидят две женщины: пожилая, в трауре, и молодая, одетая по моде 40-х годов. Первая - мать, добивающаяся свидания с сыном, письма которого внушают ей тревогу (арт. Сандра Дикинсон). Вторая - девушка, ищущая работу секретарши (арт. Шерри Паркер Ли). Прозорливое материнское горе сталкивается с детской наивностью и восторженной верой в социальную справедливость.

- Вы не знаете, что такое Клондайк? - спрашивает несчастная мать.

- Это, кажется, место на Аляске, - рассеянно отвечает Ива Крейн, которая очень скоро получит предметный урок географии, который запомнит на всю жизнь.

"Клондайк" показан в действии не для слабонервных. Условность театра пасует перед правдой жизни. На сцену вырываются клубы пара, в которых корчатся мокрые, полуголые тела. Те, которых сознание еще не покинуло, хрипло выкрикивают не то слова песни, не то ругательства. Потом высвечивается кабинет начальника.

- Что они делают? - спрашивает он кого-то по телефону. - Поют?!! Сколько градусов? 145? Добавь еще пять!

Начальника тюрьмы Берта Валена, "Босса", играет Корин Редгрейв. Давно не видела я такой блестящей игры. Редгрейв играет чувствительного садиста, приступы слезливой меланхолии которого сменяются бешеной яростью, а чинные завтраки на рабочем месте - безудержным пьянством там же. Редгрейв показывает, как абсолютная, ничем не сдерживаемая власть превращает внешне нормального и даже обаятельного человека в зверя. Голодовку заключенных "Босс" воспринимает не как неповиновение, а как покушение на его власть. Редгрейв показывает под самоуверенной оболочкой снедаемого одиночеством и комплексом неполноценности человека, от которого ушла жена и которого покинули дети; под личиной храбреца - жалкого труса.

Другой запоминающийся образ - заключенный Бутч О'Фаллон (я видела срочно введенного в спектакль вместо заболевшего Джеймса Блека Майкла Пембертона, который тем не менее сыграл эту роль замечательно: английская актерская школа сказывается). Бутч - жестокий пахан в повседневной тюремной жизни, вожак и лидер, поднявший заключенных на борьбу в критической ситуации, сражающийся с оружием в руках до конца; нежный возлюбленный с чуткой и ранимой душой.

Уильямс не был бы Уильямсом, если бы не поместил в центре событий себя в роли заключенного по кличке Кэнари Джим. В пьесе явно просматриваются автобиографические мотивы. Это он, Том Уильямс, мечется по жизни, как по тюрьме, не находя выхода. Это его садист-начальник может избить до полусмерти за малейший проступок. Это его и его возлюбленную(ого) тюремщики ловят прожекторами. Потрясающая сцена свидания! Думаю, единственная в мировой драматургии.

Джим - заключенный, исполняющий обязанности клерка при начальнике тюрьмы. Он - поэт, интеллектуал и мечтает по выходе из тюрьмы писать стихи не о соловьях, а о жестокой реальности жизни. Само название пьесы "Не о соловьях" проистекает из полемики Джима с его возлюбленной Ивой. Она читает ему поэму Джона Китса "Ода соловью", что у него вызывает горькую, ироническую усмешку.

Джим не вышел из тюрьмы через дверь - он прыгнул из окна прямо в ледяной океан, оставив на память возлюбленной свои туфли. Дальнейшая судьба его неизвестна. В отличие от реальных событий, заключенным удалось вырваться из "Клондайка", оставив за собой несколько трупов. В дальнейшем каждый распорядился своей судьбой по-своему. Уильямс, при всем своем пессимистическом взгляде на действительность, не мог не оставить зрителю лучика надежды.


Содержание номера Архив Главная страница