Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #12(219), 8 июня 1999

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

РОДСТВЕННЫЕ СВЯЗИ ПУШКИНА

Александр Сергеевич Пушкин был старшим сыном из оставшихся в живых троих детей Сергея Львовича и Надежды Осиповны Пушкиных. По отцу он происходил из старинного дворянского рода служилых и дипломатов Пушкиных. Своего младшего сына он назвал в честь Григория Гавриловича Пушкина, служившего при царе Алексее Михайловиче послом в Польше. По матери Пушкин происходил из старинного рода Ганнибалов, основателем которого был абиссинец Ибрагим Ганнибал, ребенком подаренный Петру Великому и крещенный Абрамом. Пушкин равно гордился как своими славянскими, так и африканскими предками.

Отец поэта вышел в отставку еще до его рождения, в 1798 году, и жил рассеянной светской жизнью, не слишком обременяя себя заботами по управлению имениями, домашними делами и воспитанием детей. Был он остряком, мастером каламбуров и душой великосветских салонов. "Грешил" он и стихами. В его доме бывали Батюшков, Дмитриев, Жуковский, Карамзин. Там их увидел впервые Пушкин-ребенок. В отцовской библиотеке, куда он забирался тайком, проводил долгие часы, поглощая книгу за книгой. Библиотека была, разумеется, французской.

В сущности Сергей Львович был человеком не злым, но необычайно вспыльчивым и нетерпимым ко всему, что нарушало его покой. Всеми делами по дому ведала Надежда Осиповна, "прекрасная креолка", и ведала из рук вон плохо. Дом Пушкиных славился безалаберностью и бесхозяйственностью. Многочисленная дворня била баклуши и внаглую обворовывала хозяев. Кормили своих гостей Пушкины так, что давали повод для злых каламбуров. В доме постоянно передвигали мебель и переносили вещи из комнаты в комнату. У Надежды Осиповны нрав был потяжелее, чем у ее мужа. Она наказывала детей, не повышая голоса. Она умела дуться и не разговаривать месяцами, и дети боялись ее гораздо больше, чем вспыльчивого, но отходчивого отца.

Особенно доставалось Александру. До семи лет тучный и неповоротливый, он сделался объектом особенно издевательского "воспитания" со стороны матери. Она завязывала ему руки за спиной, чтоб отучить от привычки потирать ладони; выводила к гостям с носовым платком, завязанным на курточке в виде аксельбанта, потому что он часто терял платки. Несмотря на то, что вся материнская любовь досталась сестре Ольге и брату Льву, Александр не ревновал: он нежно любил сестру и брата и боялся, что родители рассорят его с ними.

Воспитание детей, по обычаю дворянских семей того времени, было поручено домашним учителям и гувернерам. Пушкин учился плохо. Полагаясь на свою редкую память, он повторял уроки следом за Ольгой. Если же его спрашивали первым, он молчал. Деления он так и не освоил.

Детство поэта настолько было лишено родительского тепла и любви, что можно сказать: он вырос сиротой при живых родителях. Две женщины скрасили его детские годы: бабушка Мария Алексеевна Ганнибал и няня Арина Родионовна. Когда настало ему в 1811 году ехать в Петербург для поступления в лицей, он покинул родительский дом без малейшего сожаления. С 12 лет до конца жизни (не считая послелицейского периода) Пушкин был оторван от семьи. Даже краткие контакты с родителями травмировали его из-за тяжелого характера матери и болезненной скупости отца.

Из одесской ссылки он пишет брату:

"Изъясни отцу моему, что я без его денег жить не могу... На хлебах у Воронцова я не стану жить - не хочу и полно - крайность может довести до крайности. Мне больно видеть равнодушие отца моего к моему состоянию, хотя письма его очень любезны. Это напоминает мне Петербург - когда больной, в осеннюю грязь или трескучие морозы я брал извозчика от Аничкова моста, он вечно бранился за 80 копеек, которых верно ни ты, ни я не пожалели бы для слуги".

В Михайловском, куда он был выслан из Одессы, родные встретили его с откровенным раздражением. Сергею Львовичу было предложено тайно надзирать за сыном и докладывать полиции. Он согласился. Узнав об этом, Пушкин пришел в бешенство. Между отцом и сыном произошло несколько безобразных сцен, достаточно подробно описанных в письме к Жуковскому от 31 октября 1824 года.

Во всем стихотворном наследии Пушкина нет ни одного стихотворения, посвященного матери или отцу, но зато много прекрасных стихов, посвященных няне и лицейским друзьям, заменившим ему семью. Из всего эпистолярного наследия - 786 писем, только пять адресовано родным. Из них два общих, отцу и матери, по случаю предстоящей женитьбы. В Четвертой главе "Евгения Онегина" отчетливо просматриваются его собственные отношения с родными.

Гм! Гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
Что значат именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И по обычаю народа,
О рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они...

В этом описании много иронии и горечи. Пушкин мечтал о других отношениях, но так сложилась жизнь. Лишенный своей семьи, поэт искал тепла у чужих очагов: в семье историка Карамзина (Карамзины жили в Царском селе, и по воскресеньям лицеистам разрешалось отлучаться); в семье генерала Раевского во время путешествия по Крыму и Кавказу. Раевские были для него идеалом семьи.

"Мой друг, - писал Пушкин брату Льву 24 сентября 1820 года, - счастливейшие минуты я провел посреди семейства почтенного Раевского... Суди сам, был ли я счастлив: свободная беспечная жизнь в кругу милого семейства, жизнь, которую я так люблю, и которой никогда не наслаждался".

Пушкин часто писал брату. Он любил его, и пытался заменить ему отца. Письма полны советов и наставлений. Пушкина заботило будущее Льва.

Он писал Дельвигу вскоре после ссылки:

"Друг мой, есть у меня до тебя просьба - узнай, напиши, что делается с братом... Боюсь за его молодость, боюсь воспитания, которое дано будет обстоятельствами его жизни. Люби его, я знаю, будут стараться изгладить меня из его сердца - в этом найдут выгоду".

Теплые строчки адресовал Пушкин своей няне. В письма к Шварцу в Одессу он пишет: "Она единственная моя подруга, и только с нею мне не скучно". Рассказы няни, записанные под ее диктовку, он хранил в своем архиве. Няне он посвятил исполненные нежности стихи "Зимний вечер", "Подруга дней моих суровых". Она же явилась прообразом няни Татьяны. Примечателен ее рассказ о своем замужестве:

И, полно, Таня! В эти лета
Мы не слыхали про любовь;
А то бы согнала со света
Меня покойница свекровь.

Это был классический домостроевский брак, который уже Татьяна не понимала: "Да как же ты венчалась, няня?"

И все-таки в отношении к браку самого Пушкина много традиционно-патриархального. Посмотрим, как он описывает замужество няни:

Недели две ходила сваха
К моей родне, и наконец
Благословил меня отец.
Я горько плакала со страха...

А теперь сравним с этим описанием женитьбу самого поэта. Сходство разительное! Пленившись на балу 16-летней Натальей Гончаровой, Пушкин старался понравиться не ей, а ее матери. Чувства девушки его не волновали: он знал, что воспитанная в строгом послушании Наталья не будет противиться решению матери. Поэтому он так усиленно "обхаживает" Наталью Ивановну, свою будущую тёщу.

"После того, как, милостивая государыня, вы дали мне разрешение писать, я, взявшись за перо, столь же взволнован, как если бы был в вашем присутствии. Мне так много надо высказать, и чем больше я об этом думаю, тем более грустные и безнадежные мысли приходят мне в голову... Я вам писал; надеялся, ждал ответа - он не приходил. Заблуждения моей ранней молодости представились моему воображению; они были слишком тяжкими сами по себе, а клевета их еще усилила; молва о них, к несчастью, широко распространилась. Вы могли ей поверить".

Ну чем не любовное покаянное письмо дон-жуана невесте накануне свадьбы? Но это всего лишь было начало торгов между зятем и будущей тещей. Сватом Пушкин пригласил известного бретера и дуэлянта графа Толстого по прозвищу Американец, и худшего выбора сделать не мог. Видимо, пытаясь сгладить впечатление от такого свата, Пушкин расточал перед будущей тещей несравненные перлы своего красноречия.

"Ей (невесте. - Б.Е.) станут говорить, что лишь несчастная судьба помешала ей заключить другой, более равный, более блестящий, более достойный ее союз".

Обе стороны лукавили: Наталья Гончарова была бесприданницей, и два года кружения в свете не помогли ей заключить "более блестящий союз", несмотря на ее несравненную красоту. Пушкин, разумеется, не мог этого не знать. Теща, со своей стороны, боялась упустить пусть небогатого жениха: неровен час, Наталья засидится в девках. Таким образом, это был брак по обоюдному расчету: бедняка с бесприданницей. Но в подтексте этого брака лежало другое: первый поэт России должен жениться на первой красавице Петербурга.

Пушкин выбрал себе жену в полном соответствии со своим идеалом Мадонны, но великосветской. Этому идеалу в той или иной степени соответствовали три женщины, к которым он сватался до Натальи: Софья Пушкина, Екатерина Ушакова и Анна Оленина. Ему в полной мере отвечала Наталья Николаевна, с одной лишь оговоркой: она была провинциальной красавицей, скромной девочкой, выросшей под надзором строгой и деспотичной матери. Пушкину предстояло воспитать из нее великосветскую даму, предмет преклонения и зависти.

Об этом говорит его письмо к теще:

"Я не потерплю ни за что на свете, чтобы моя жена испытывала лишения, чтобы она не бывала там, где призвана блистать, развлекаться".

К идеалу жены-хозяйки, провозглашенном им в "Путешествии Евгения Онегина", Пушкин пришел в личной жизни гораздо позднее. Он лепил свою Мадонну вполне домостроевским методом.

В письме к теще по вопросу приданого он пишет:

"Обязанности моей жены - подчиняться тому, что я себе позволю. Не восемнадцатилетней женщине управлять мужчиной, которому 32 года".

Здесь дело, конечно, не в разнице лет: Пушкин хотел сказать, что не дело женщины управлять мужчиной. Но Галатея вышла из повиновения своему Пигмалиону. Попытка Пушкина соединить в одном лице чистую и скромную провинциальную девочку со светской дамой удалась лишь в литературе: он создал свою Татьяну. В жизни же эта попытка провалилась: Наталья Николаевна эмансипировалась очень бурно. Она танцевала на балах до последних дней беременности: Пушкин боялся, что она "выкинет" на ступенях дворцовой лестницы (что однажды и случилось). Она упивалась светской жизнью, как только может упиваться ею молодая затворница, вырвавшаяся на волю. Пушкин в письмах увещевал свою юную жену, нежно опекал ее, расспрашивал о здоровье, словом, воспитывал. Одной из самых действенных "воспитательных" мер было держать ее перманентно беременной. Но и эта мера не помогала. Таша была записной кокеткой. Пушкин видел, какую угрозу таит это невинное удовольствие и предупреждал жену: "Смотри за детьми, не кокетничай с царем".

"Да, ангел мой, пожалуйста, не кокетничай. Я не ревнив, да и знаю, что ты во все тяжкие не пустишься; но ты знаешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышней".

Наталья Николаевна выслушивала советы мужа и делала все по-своему.

Интересная деталь: всем женщинам, если это не были деловые корреспондентки, Пушкин писал по-французски, так как считал этот язык более подходящим для переписки с прекрасным полом. Наталье Николаевне, пока она была невестой, он тоже писал по-французски. Но как только она стала его женой, он перешел на русский язык, густо сдобренный просторечиями, пословицами, поговорками, а то и вульгаризмами: такой язык он считал более подходящим для семейного общения.

Памятуя свое детство, Пушкин старался быть примерным отцом своим детям. Его письма полны тревоги за их здоровье. Его интересовало, как идут зубы у Маши, и что за сыпь у Саши. Семья виделась ему оплотом и крепостью во враждебном мире, островком частной жизни, отгороженным от остального мира. Богемная и рассеянная молодость только усилила его семейную привязанность. До тех пор, пока семья оставалась оплотом, Пушкин был счастлив. Но с той минуты, как в его частную жизнь началось вторжение посторонних сил, Пушкин почувствовал опасность.

Первые тревожные признаки появились после того, как в мае 1834 года он обнаружил, что его письма к жене перлюстрируются. Пушкина возмущает, что "тайна семейственных отношений" нарушена самым бесцеремонным образом:

"Никто не должен знать, что может происходить между нами; никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайн нет семейственной жизни... Мысль о том, что кто-нибудь нас с тобою подслушивает, приводит меня в бешенство... без политической свободы жить очень можно, без семейственной неприкосновенности... невозможно. Каторга не в пример лучше".

Смерть Пушкина началась с перлюстраций его писем к жене и продолжилась в подметных письмах-дипломах, где он был возведен в сан "почетного рогоносца". И хотя Пушкин не сомневался в невинности своей жены, его семья, его крепость дала трещину, и это привело его к гибели.


Содержание номера Архив Главная страница