Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №11(218), 25 мая 1999

Виктор ЮЗЕФОВИЧ (Вашингтон)

"КАК ГЕНИЙ ЧИСТОЙ КРАСОТЫ..."

Никогда не забуду дня, когда в конце 80-х годов в редакции журнала "Советская музыка", где мне довелось многие годы возглавлять отдел исполнительского искусства, появилась всеми уважаемая Наталия Дмитриевна Шпиллер. Член редакционной коллегии журнала, она часто посещала нас и была мудрым консультантом относительно всех вопросов, связанных с вокальным искусством и оперным театром.

Один из корифеев московского Большого театра, Шпиллер, вопреки немолодому уже возрасту, хранила в своей внешности приметы спокойной величавости, которой так отличались русские красавицы 19-го столетия. Профессора Музыкально-педагогического института имени Гнесиных, председателя множества вокальных конкурсов, ее ничем, казалось, нельзя было удивить. Чрезвычайно сдержанная в выражении чувств, Наталия Дмитриевна была однако в этот день неузнаваема.

- Я только что вернулась из Красноярска, - спешила она поделиться со всеми нами, - где слышала совершенно гениального баритона. Зовут его Дмитрий Хворостовский. Он совсем еще молод, но нет никакого сомнения в том, что его ожидает блистательная карьера и что он прославит наше русское вокальное искусство...

Шпиллер не ошиблась. Сегодня, когда Хворостовскому нет еще сорока лет, имя его вписано в анналы крупнейших оперных театров мира. Вместе с дирижером Валерием Гергиевым, вместе с коллегами-певцами Марией Гулегиной, Галиной Горчаковой, Ольгой Бородиной, Хворостовский достойно представляет Россию на мировой оперной арене. Всюду он имеет толпу восторженных поклонников и высочайшие оценки критиков.

...В Вашингтоне Хворостовский появляется едва ли не ежегодно. Недавнее выступление певца в Кеннеди-центре убедило, что он находится в превосходной творческой форме и непрестанно растет как артист, интерпретатор музыки различных стилей. В один из прошлых приездов в Вашингтон (дек. 1995 г.) Хворостовский оставил неотразимое впечатление интерпретацией романсов Рахманинова. Программа недавнего концерта Хворостовского отличалась удивительной цельностью. "Рамкой" ее сделалась русская музыка: романсы Глинки - Петербург Пушкина ("Я помню чудное мгновенье") и вокальная поэма "Петербург" Георгия Свиридова - Петербург Александра Блока.

Глинкинские романсы - эти музыкальные жемчужины, столь же близкие и дорогие каждому русскому сердцу, как и стихи Пушкина, - все еще остаются мало знакомыми западному слушателю. Тем отраднее было наблюдать, с какой живой реакцией отнеслась аудитория к исполнению Хворостовским четырех из этих романсов. Простота, безыскусственность манеры певца, поющего словно бы для самого себя, ровное звучание бархатного по тембру баритона, преобладание элегического характера ("Я помню чудное мгновенье" и "Сомнение") - все, казалось, идеально соответствовало духу музыки Глинки. И невольно, когда пел Хворостовский, на ум то и дело приходила пушкинская строка: "Как гений чистой красоты..."

Превосходно прозвучала "Попутная песня". Если иные певцы, озабоченные в этой песне-скороговорке лишь качеством артикуляции, совершенно забывают о донесении характера музыки, то Хворостовский радует в ней именно снайперской точностью попадания в присущие музыке полетность, ощущение невесомости. Из четырех романсов Глинки лишь "Ночной смотр" вызвал сомнение. Быть может, потому, что слишком решительно порывает Хворостовский в его исполнении с превратившимся в некое "клише" шаляпинским стилем трактовки романса. Вместо подвинутых темпов он предлагает намеренно замедленные, вместо чеканности - распевность, вместо подчеркнутого драматизма - менее, чем другим глинкинским романсам, свойственный элегизм...

Уже в романсах Глинки обратил на себя внимание проникновенный аккомпанемент пианиста Михаила Аркадьева - нет, вовсе даже и не аккомпанемент, а неотьемлемый компонент совместной с певцом интерпретации музыки. Короткие фортепианные вступления и заключения романсов уподоблялись драгоценной раме для холста живописца. Впрочем, точное ощущение "веса" каждого извлекаемого из рояля звука, а главное - стиля музыки превращало самого пианиста в тончайшего живописца.

Знаменитый вокальный цикл Малера "Песни об умерших детях" написан в оригинале для голоса с симфоническим орекстром. При этом оркестровое письмо Малера настолько тонко, инструментовка его не просто красочна, но так точно психологически обоснована, что исполнение цикла с аккомпанементом рояля всегда сопряжено, казалось, с неизбежными потерями в донесении самого духа музыки. Невзирая даже на то, что фортепианная версия принадлежит самому композитору.

Михаил Аркадьев убедил в обратном. Его мастерское владение красочной природой рояля (в таких случаях об игре пианиста хочется говорить, как о неком колдовстве) заставило забыть об оркестровом "первородстве" цикла, а по-композиторски тонкое ощущение музыки и редкая общность с певцом в ее воплощении обеспечили то единство трактовки, которое нечасто достижимо при звучании ее с оркестром.

Если в глинкинском "Ночном смотре" в пении Хворостовского не доставало явно выявленного драматизма, то драматизм глубинный, чувства, глубоко спрятанные и редко вырывающиеся наружу, отвечали характеру музыки Малера. Пристальное всматривание в глубины человеческой психологии, присущее "Песням об умерших детях" - одному из наиболее трагических сочинений композитора - не раз наводили исследователей на параллели с Достоевским. Широкое дыхание, удивительная пластика ведения музыкальной фразы и постепенность "накаливания" эмоций, редкая чуткость к тончайшим изгибам чувства - вот те качества, благодаря которым исполнение цикла Хворостовским сделалось волнующим переживанием.

Второе отделение концерта составила вокальная поэма Георгия Свиридова "Петербург". Композитор работал над ней многие годы, писал-переписывал отдельные песни, добавлял новые, долго оставался неудовлетворенным собой и завершил поэму после знакомства с искусством Хворостовского. Вместе с Аркадьевым Хворостовский сделался не только первым исполнителем поэмы, но и горячим пропагандистом музыки Свиридова, которую он часто включает в свои программы за рубежами России. Аркадьеву принадлежит также очень содержательная аннотация, которой сопровождаются программы концертов, включающих музыку Свиридова.

В беспросветном трагизме свиридовской музыки смешивается символизм блоковского ощущения России, обреченность собственной судьбы поэта и ощущение Свиридовым нынешнего слома в исторических судьбах родины. Стих "Мы - дети страшных лет России..." остается, увы, не менее актуальным для России Свиридова, чем был он для России Блока. Словно бы эхом откликается в "Петербурге" иссушающая сердце скорбь "Песен об умерших детях".

Исполнение свиридовского цикла оставило исключительно сильное впечатление. При этом далеко не всегда Хворостовский и Аркадьев идут в своей трактовке параллельно друг другу. Певец предпочитает сохранять по преимуществу моноплановый спектр сдержанного, таящегося внутри чувства, пианист, игра которого снова и снова радует бесконечным спектром мельчайших нюансов, нисколько не снижая градуса драматизма, то и дело разрывает монотонию красок выплесками эмоции. Но это идет только на пользу интерпретации музыки в целом, придавая ей некую стереофоничность.

...Программа завершена. На "бис" Хворостовский исполняет Пролог из "Паяцев" Леонковалло. Контраст - оглушительный. Вместо концертного певца на сцене оперный артист. И невольно хочется повторить сказанное несколько лет назад музыкальным обозревателем Washington Post Джозефом МакЛелланом о трактовке Хворостовским знаменитого монолога Риголетто из одноименной оперы Верди:

- Я не могу припомнить более впечатляющего исполнения за более чем тридцать лет, что рецензирую концерты.


Содержание номера Архив Главная страница