Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #11(218), 25 мая 1999

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

ВМЕСТЕ ТЕСНО, А ВРОЗЬ СКУЧНО

Есть ли в нашем мире что-либо более сложное, болезненное, чем межэтнические отношения, да еще замешанные на политике? Освободились от колониальной зависимости страны Африки, Индия. А посмотрите, сколько африканцев ринулось в Европу, сколько индийцев живет теперь в Лондоне, в других городах бывшей метрополии. В Париже образовались целые алжирские кварталы. В сущности, если посмотреть не предвзято, то колонизаторы, конечно же, выкачивая богатства, многое и сделали в покоренных странах; принесли туда навыки цивилизации, возвели здания, фабрики, заводы. И все это оставили, покидая места, с которыми сроднились, казалось, навеки.

В столице Древнего Египта, в Луксоре, я видела пожилых англичан, которые подолгу сидели на камнях, наверное, вспоминая те ушедшие дни, когда они жили под этим пылающим солнцем, вдали от почти забытой туманной родины. А как мучительно трудно уходили англичане из Индии. А как привязаны были французы к Алжиру и Марокко. А как мы, россияне, любили белые пляжи Прибалтики, бирюзовые купола Самарканда, необычные храмы Армении и старые улочки Тбилиси, кажется, еще хранящие запахи духанов, для которых писал свои удивительные вывески Нико Пиросмани...

Тяжелая длань Иосипа Броз Тито несколько десятков лет крепко держала югославскую федерацию, составленную из разноцветных лоскутков одеяла, сшитого руками сербов, хорватов, македонцев, боснийцев и прочих. И мы с восхищением в советские наши времена взирали на самую преуспевшую по сравнению с другими страну соцлагеря, оформление турпоездок в которую было приравнено по сложности к капстранам. И думалось - это навсегда. А вот поди ж ты, сколько лет уже после смерти Тито сотрясают Югославию межэтнические войны. Оказалось вдруг невероятно важным, что тут живут православные христиане, тут католики, а тут мусульмане. Лоскутное одеяло трещит по всем швам. И НАТО решило при помощи бомб навести на этой земле порядок.

Конфликты, конечно, не возникают вдруг, спонтанно, ни с того ни с сего. Горячие балканские уголечки тлели давно, присыпанные золой, чтобы при случае полыхнуть огромным пожаром. Мало кто слышал, что происходит с косовскими албанцами. А теперь только о них и разговору. Развал Советского Союза был для нас как гром среди ясного неба. Одни костерят за это Горбачева, другие Ельцина. Мол, проворонили, проболтали, пропили страну, которую веками сколачивали русские цари, да и Иосиф Виссарионович постарался кое-что прихватить. И вот "великая и неделимая" распалась на куски.

Я жила в то время в Москве, и до сих пор еще память сердца хранит внутреннюю дрожь, ощущение потерянности, какого-то тягостного одиночества. Да и как иначе, если близкие родственники остались "за границей": в Кишиневе, Ташкенте, а друзья - и в Латвии, и в Литве, и в Молдавии, и в Украине.

Мы пережили шок. Я думаю, у тех, кто остался "там", он не прошел и до сих пор. Любопытно заметить, что чувство потери испытывают не только "оккупанты", но и те, кто с нетерпением ждал их ухода. Латыш Раймонд Паулс вспоминает золотые денечки, когда он выступал с концертами в лучших залах Москвы и когда его слушали многие тысячи людей. Литовские актеры Банионис, Адомайтис и кто-то там еще, которых охотно снимали на "Мосфильме", теперь томятся в своей вынужденной изоляции. Получая свободу, маленькие страны чувствуют себя провинцией, отторгнутой от большей культуры, большой аудитории. Ведь и их национальная культура не так уж плохо себя чувствовала в окружении других, на нее не похожих. Можно долго перечислять, что потеряли прибалтийские республики после того, как их захватил Советский Союз, но можно также найти немало и того, что они приобрели. То, что позволялось в тоталитарном государстве им, не позволялось другим.

И тем не менее в душах людей жила жажда освобождения. На самой заре перестройки известный латышский документалист Подниекс сделал фильм, названия которого я, к сожалению, не помню. За пределами Латвии его не показывали. Один журналист из "Литгазеты" где-то достал пленку, и мы устроили просмотр в кабинете главного редактора Чаковского, который как раз оказался в отъезде.

Весь фильм состоял из множества интервью с людьми из самых разных слоев общества. Вопрос был один: хотят ли они выйти из состава СССР и почему? Все отвечали утвердительно. Интервьюер говорит с простой пожилой женщиной, работницей маленькой фабрики. Если Латвия станет самостоятельной, ей будет трудно выжить. Готова ли она к грядущим трудностям? Я запомнила жесткое выражение лица той женщины-латышки, ее сжатые губы и слова, полные ненависти:

- Мы будем есть хлеб с водой, сидеть при свечах. Только пусть они уйдут, пусть покинут нашу Латвию.

Пусть они уйдут... Уход был неизбежен.

Правда, спустя года два или три была я в своей последней, прощальной , командировке в Литве, и там были иные впечатления. Материал, который у меня накапливался, скажем прямо, был неожиданным и необычным. Советская власть уже дышала на ладан. Вот-вот наступит долгожданное время свободы. А вот крестьяне портили всю обедню. Поперек легли: не дадим разваливать колхозы и все тут. А как мучительно шла коллективизация после войны! К "лесным" братьям подались разные противники советской власти, среди них было немало тех, кто на дух не переносил колхозы. Именно в Литве было самое сильное сопротивление коллективному образу жизни в деревне. Вспомните фильм, который вошел в историю: "Никто не хотел умирать".

Но куда ж сопротивляться маленькой республике огромной махине? Загнали крестьян в колхозы. Люди с плачем покидали свои насиженные гнезда - родные хутора, расставались с привычным укладом. Прибалтике тут пришлось куда труднее России и других республик. Там отнимали только скот, а тут еще и дома.

Построили новые поселки. Лучшие поселки оказались именно в Литве. Не все, правда, но много было удобных дли жизни, красивых, с просторными школами, спортивными комплексами, теннисными кортами, дворцами (именно дворцами) культуры, в которых выступали настоящие симфонические оркестры, лучшие театральные коллективы Вильнюса, Паневежиса. В новых селах появились музеи, да не просто там какие-нибудь захудалые краеведческие. Музей льна, музей лошади...

Все это не просто было создать, в это было вложено много и средств, и сил, и душевной энергии. И вот теперь "прощай колхозы"? Литовская доярка получала пенсию, какую в Москве получали профессора и академики. Обратно к фермерству - это значит обратно к единоличному хозяйству. А земли пахотной здесь не так-то много. Если делить, всем достанется по маленькому кусочку. Не хотим, оставьте нам колхозы! Социализм долой, а колхозы оставьте. Это был нонсенс. Правители заволновались не на шутку. Особенно, когда несколько сот крестьянских делегатов съехались и Вильнюс и несколько дней сидели перед зданием, в котором работал новоявленный президент Литвы Ландсбергис.

А тогда в одном селе была я в семье доярки Мариты Малинаускене. Мы долго говорили о том, о сем. Никогда скрытные прибалты не раскрывали так душу перед московским журналистом, как сейчас. Уже не боялись, не скрытничали. Конец, финита! Я стала прощаться, говорю хозяйке: вот, мол, на этом и кончается моя последняя командировка в Литву. Реакция Мариты была неожиданной. Она обняла меня и сказала:

- Не бросайте нас, ведь мы уже привыкши...

Вот так. Разные обстоятельства, разные настроения.

Разрывы шли совсем не просто. Да и оккупанты были не совсем обычные в общепринятом смысле. Республики получали из государственного котла куда больше, чем российские области. Окраины надо было задабривать. Задабривали, и все без толку. Конец один. Республике - кусок, а области - щепотка. В результате обнищала Россия окончательно, захирели деревни Нечерноземья. Люди бросали родные места, уходили в города, на стройки. Вынужденные мигранты, вечные перекати-поле. Взялись за подъем Нечерноземья, да так ничего из этого и не вышлет Слишком далеко дело зашло.

Снабжение на окраинах было намного лучше. Во всяком случае не эстонцы везли из Москвы колбасу, а москвичи из Эстонии. Но... "мы лучше будем сидеть при свечах, только пусть они уйдут!" Ушли. Да так быстро убрались, что даже прибалты на первых порах растерялись. Долгожданная свобода приходила неожиданно, к ней надо было еще привыкнуть. Цена за нее была немалая. Ломалось все устоявшееся, привычное. Экономические потери. Чувство одиночества. Человек вставал как после долгой и тяжелой болезни. Ему надо было заново учиться ходить, дышать, чувствовать.

Кончились дни культуры, литературы, застолья с пышными тостами "за дружбу народов". И сама дружба кончилась. А была ли она на самом-то деле? Может, ее и не было, как того мальчика? Так, одна видимость, камуфляж, миф. И обиды, претензии со стороны разных народов к русскому были отнюдь не беспочвенны. Московские журналы "Молодая гвардия" и "Наш современник" стали оплотом великорусского шовинизма, который хорошо подпитывался и таким испытанным средством, как антисемитизм. Талантливые писатели Валентин Распутин, Василий Белов и другие, помельче, взялись возвеличивать русский народ, принижая при этом всех остальных. Любовь к родине - святое чувство. Но когда она выражается так агрессивно, так настырно, эффект получается другой.

Литература раскалывалась. Впоследствии "патриоты" перекочевали в Союз писателей России, "нормальные" писатели остались при Московском отделении. Изменив основной идее русской литературы - гуманизму, Белов, Распутин, Бондарев подрастеряли и свои таланты, пустили их на распыл в борьбе за "чистоту" нации.

Когда большой народ непомерно возвеличивает себя над малыми, он может придавить их своей мощью. Если он когда-то покорил, присоединил к своему государству другое, у него появляются большие обязанности перед ним. Тут уж никуда не деться. Как говорится - любишь кататься, люби и саночки возить. Задабривали национальные окраины, и скудела Вологодчина, и голодала много лет Тула, которую в анекдотах окрестили за это городом-героем. Когда-то русскими штыками завоевывали Кавказ, да не год и не два, а более двадцати. Потом и аукнулось. Расплата пришла в образе Чеченской войны и продолжающегося поныне чеченского противостояния.

Сколько раз слышала я от коллег-журналистов высказывания типа: "эстонцы - темная чухна", "литовцы - жмудь белоглазая". Кавказцы и жители Средней Азии всегда были просто "чучмеками". Ну, а что касается евреев, то все знают, каким обидным словом их называли, называют в России, и, увы, будут называть.

В детстве отец единственный раз пребольно отхлестал меня ремнем за то, что я на улице в пылу ребячьей ссоры назвала татарского мальчика "противным татарчонком". Когда я перестала реветь, отец мне строго сказал:

- Тебе никто не давал права так называть Ахмета. Чем ты лучше его? Бог всех людей создал равными, и никто не должен возвышаться над другим.

И я хорошо это запомнила. На всю жизнь. Потом часто думала, откуда у простого русского крестьянина было такое точное и ясное видение сложнейшей проблемы? Жили мы в Башкирии среди нерусских людей. Постоянное общение, даже дружба с татарами, башкирами, чувашами научила его простой (и такой сложной) мудрости: хочешь жить в мире с соседями, не задирай нос и помогай чем можешь. А насчет помощи другим людям, отцу не было равных. Он делился со своими "кунаками" семенами овощей, учил ухаживать за пчелами. Иной раз, к возмущению матери, отдавал и последнюю рубаху.

Уже после его смерти старшая сестра поведала семейную тайну. Отец служил в царской армии в Польше и там влюбился в дочку шинкаря-еврея. Была она чудо как хороша, и звали ее красивым именем Адель. Пожениться им было не суждено. Ее отец не был так покладист, как Тевье-молочник у Шолом-Алейхема, да и мои бабка с дедом воспротивились "басурманскому" браку.

Пойти по стопам папани судьба уготовила мне, последнему в семье ребенку. Предки моего мужа как раз таки и жили в польском местечке близ города Лодзи. Мой отец умер за полтора года до нашего брака с Иосифом.

Люди ревностно оберегают свои права на территорию; не трожь, это мое, это наше, национальное. И вместе с тем с любопытством и неизменным интересом вглядываются в тех, кто на них непохож обличьем, повадками, языком. Иначе откуда такая повальная страсть к путешествиям, к тому, чтобы увидеть совсем иное, оторваться от домашнего, привычного? Я почему-то с большим удовольствием писала в газете о резных других народах, чем о своих родимых русичах. Сейчас вот жалею, что плохо узнала русский Север, мельком пробежала по Псковщине и Новгородчине. Тут-то, наверное, и сыграло свою роль противостояние той воинственной "русскости", которую несли на своих знаменах наши противники.

Очень ярко отпечаталась в памяти поездка на Кольский полуостров. 1974 год. Я, тогда спецкор "Комсомолки", выколотила из редакции (да и из семьи тоже) поездку на север аж на целых две недели. Хотелось без вечной гонки и спешки, как нашему "классику" Василию Пескову, побродить, поездить по незнакомым местам, узнать как и чем живут люди.

И вот передо мной странные горы Хибины, лишенные всякой растительности, голые, серо-фиолетовые, иногда розовые, какие-то мистические, как на картинах американца Рокуэлла Кента. Было начало июля, стоял полярный день. На бледном северном небе сияло незакатное солтнце, спать было невозможно, особенно в первые дни. И все же пришлось торопиться. Хотелось узнать и жизнь ученых - там филиал Академии наук, побывать на интереснейшем руднике - Расвумчорре, поездить с геологами, ферсмановские же места, и, наконец, побывать у саамов, этой маленькой и мало известной народности. Их на Кольском полуострове всего около двух тысяч. Еще живут они в Финляндии и Норвегии. Долгое время цивилизованный мир не имел достоверных сведений о жизни маленького, таинственного народа. На средневековых картах в местах, выходящих к Ледовитому океану, изображались чудища с песьими головами. В писцовых книгах новгородцев значится "дикая", "лешая лопь", лопари. Новгородцы освоили кольскую Лапландию, обложили ее данью. Потом она вошла в состав Московского Великого княжества, а позже - Российского государства. Монахи из Соловецкого и Печенгского монастырей крестили лопарей. Но они долго еще поклонялись сейдам - священным камням, хранителям душ умерших предков. И шаманы-нойды долго еще били в бубны с изображением солнца, производили свои таинственные камлания. Призывал к своему двору колдунов-лопарей Иван Грозный, чтобы истолковали они значение появившейся на небе планеты...

Приезжаю в Ловозеро, столицу советской Лапландии. Куда идти перво-наперво журналисту? Ну, конечно, в райком партии. Что в Кушке, что в Кыштыме, что в Ловозере - все пути идут в райком. Секретарю мой приезд, вижу, не понравился.

- К оленеводам, значит, хотите поехать? Да они сейчас в тундре своих оленей пасут. Гнус там теперь страшный. У вас накомарник-то есть? Нету? На север ведь ехали. А знаете, что я вам откровенно скажу? Оставьте вы эту затею. Ничего там интересного нет. Народ отсталый, грязный, еще заразу какую у них подцепите. Поговорить не могут. Замучились мы с ними. Культура не прививается. Поселили в современных пятиэтажках, а они в ваннах стали оленьи кожи вымачивать. Вонь ужасная.

Я совсем приуныла. А секретарь решительно завершил свою тираду:

- Как хотите, а я вам вертолета не даю. Не хочу отвечать за вас.

Ушла я несолоно хлебавши. Стою в растерянности у здания райкома. Вдруг ко мне подходит человек, который сидел в кабинете секретаря во время нашего разговора.

- Хотите в тундру, да? Ну, как же приехать к нам и не побывать в тундре? Знаете что, я через два часа лечу туда, везу стройматериалы. Прораб я совхозный. Могу вас прихватить, а через два дня прилечу за вами.

И мы полетели в тундру. И провела я там, без преувеличения, два чудесных дня. Оленеводы ловили для меня сигов в чистейшем озере, потом варили уху, Женщины пели протяжные саамские песни, показывали, как они шьют малицы - верхнюю одежду - с помощью рыбных костей вместо иголок. Кругом лежала покрытая голубыми мхами тундра. Как отдыхала здесь душа после городской суматохи. Когда я присаживалась на серый валун, то бригадир Леонтий Ефимович отгонял гомонивших вокруг ребятишек и гово- рил:

- Васильевна, однако, думать хочет. Не мешайте ей.

Вечером он читал мне саамскую сакку-сказание:

"Мы не пахари, мы не косари. Мы оленный народ. Наш хлеб - олень-батюшка. Деды и прадеды, и прадеды наших прадедов учили нас: землю надо беречь. Как она досталась нам в поросле трав и во мхах, поросшая лесами и кустами и всякой зеленью, так и беречь ее надо зеленую, и сам будешь здоров и весел, человек..."

Какая поэзия, какой глубокий философский смысл. Вот вам и "дикая лопь".

- Так и живем, Васильевна, олешек пасем, - рассказывал Леонтий Ефимович. - По осени возвращаемся в Ловозеро, оленей забиваем, пьем свежую оленью кровь, съедаем сырое сердце, печень. За то нас дикарями окрестили. А какое ж это дикарство? Это наши витамины. Без этого в тундре не прожить. Так делали наши деды и прадеды, и прадеды наших прадедов, как сказано в той сакке. Вот сей год морошка хорошо уродилась Славная ягода-морошка, скоро собирать начнем.

Когда за мной прибыл вертолет и надо было возвращаться, мне вручили торбочку со свежепосоленными сигами. Жена бригадира поклонилась в пояс:

- Спасибо, что нами не побрезговала, однако, из одной посуды с нами пила-ела. К нам городские-то со своими кружками и тарелками приезжают.

Позже, в Ленинграде, доктор исторических наук, этнограф Иннокентий Степанович Вдовин рассказывал мне, как он в молодые свои годы пару лет прожил среди коряков и как дивился их доброжелательности, вежливости, своеобразному этикету. Нет больших и малых народов. Просто есть большие люди и очень маленькие.

В Ленинграде сложилась издавна прекрасная школа этнографов: Штернберг, Тан-Богораз, Терлецкий и многие другие. В двадцатые годы они создавали письменность для народов севера, скитались среди тундровых болот. Истинные сподвижники науки.

А вот в Москве, в Институте этнографии, встретился мне такой, с позволения сказать, "сподвижник". Я пришла брать интервью у известного ученого. Он начал разговор так:

- Я считаю, что в нашей стране все нации и народности должны как можно быстрее ассимилироваться, перекипеть в советском котле.

- Это что же, должны забыть свой язык, культуру? - изумилась я.

Ученый досадливо поморщился:

- Считайте, как хотите. Но это моя точка зрения.

Я собрала бумаги, магнитофон и стала прощаться.

- Куда же вы? - всполошился ученый, которому очень хотелось попасть на газетную страницу.

- Извините, наши точки зрения не совпадают.

В мои планы вовсе не входило брать интервью у проповедника откровенно колонизаторской политики. Как видите, счет национальных окраин к России образовался отнюдь не пустом месте.

"Бог нас всех сделал равными. Никто не должен возвышаться над другими". Слова моего отца, простого крестьянина, можно повторять как заповедь. Его точка зрения тоже не совпадала с точкой зрения того московского ученого Ведь исчезновение одной, даже самой крохотной почки на древе человечества - невосполнимая потеря, обеднение общей мировой культуры.

А на Балканах идет война. Рвутся бомбы. Идут нескончаемые колонны беженцев. И вспомнились мне пушкинские строки из его цикла "Песни западных славян":

С богом, в дальнюю дорогу!
Путь найдешь ты, слава богу.
Светит месяц; ночь ясна;
Чарка выпита до дна.

Да, многие албанцы, сербы, боснийцы уже выпили свою чарку до самого дна.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница