Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #11(218), 25 мая 1999

Игорь АЛЕНИН (Москва)

СВОБОДА

В троллейбусе едут люди и подпрыгивают на сидениях. Каждый занят своим делом: кто-то читает, кто-то смотрит в окно, кто-то разговаривает с соседом, кто-то проверяет талоны.

Возле окна сидит молодой блондин и читает книгу. Рядом с ним сидит молодой шатен и смотрит по сторонам. Он в сильном подпитии, но держится молодцом. Неподалеку от него устроился щенок сенбернар. Хозяин посадил его рядом с собой. Хотя хозяин близко, сенбернару тревожно. Уже целую минуту он никуда не идет, а деревья почему-то все равно движутся.

"Зачем ехать, если можно пробежаться?!" - думает сенбернар. Он всегда так делает, когда хозяин спускает его с поводка. "Ведь это и есть - свобода! Неужели сам хозяин этого не понимает?! Залез в какую-то быстро бегущую штуку и сидит". А на улице все такое новое, живое, пахучее - интересное. Хочется подойти, понюхать, познакомиться. Люди все вокруг хорошие. Правда, старые собаки брешут, что скоро отведут на собачью площадку, чтоб научиться различать чужих и своих. Но ведь до этого еще далеко. Пока мир вокруг кажется таким славным, а люди ласковыми, как хозяин.

Троллейбус попался никудышний. Пробовал щенок ложиться на пол, но тот ходит ходуном, и под животом что-то неприятно бурчит. Люди близко, вроде неплохие - могли бы погладить, косточку дать, да поводок коротковат.

Щенок вертит большой доброй головой, не желая обойти хоть кого-то вниманием. Чаще других он поворачивает нос в сторону шатена - он ближе всех, и пахнет от него как-то необычно.

Шатен тоже вертит головой. Ему тоже все вокруг интересно - он "с утреца водочки накатил", но не допил, и сейчас его органы чувств пребывают в состоянии повышенной раздражимости. Хорошо известно, что когда человек выпьет, то нет у него большей заботы, чем трезвого имитировать. То он, прищурившись, смотрит в окно: "дескать, щас рассмотрю хорошенько, што там делаеца и всем вам об..их..сню, а то ходите и не врубаетесь"; то он, свернув губы в трубочку, как будто готовится свистнуть, смотрит в книгу соседа: "ты че, чудак, не чухаешь, че тут на самом деле пишут?", потом переводит взгляд на красивую девушку и прищуривается: дескать, все вы девки пахнете одними и теми же духами и мажетесь одним и тем же мирром. Он морщит нос, принюхиваясь к свежим духам, предвзято, как сотрудник косметической фирмы. Встречается взглядом с сенбернаром и, имитируя его, наклоняет голову и высовывает язык, после чего возвращается к книге соседа и уже не сводит с нее глаз.

Буквы скачут перед глазами, но умение читать, как умение плавать, если есть, то до конца жизни. "Настоящие разведчики умеют читать и во время тряски, - поражается он своей мысли, - К-к-к-ротов", - шепчет шатен и делает волевое усилие. "Гла-ва 9, - продолжает он с блаженной улыбкой, - Грехо-падение-е полность-ю ли-ши-ло че-ло-века способ-ности напра-влять сво-ю волю на каки-е-ли-бо духовны-е бла-га или на что-либо, ве-ду-щее к бла-жен-ству".

Шатен хитро улыбается и грозит книге пальцем, как будто не соглашается: ну это вы, дескать, загнули, к блаженству ведет вовсе не это. Некоторое время он читает про какого-то природного человека, который отрешен (во написали!) от добра и мертв во грехе, но не выдерживает и признается себе:

- Непонятно!

Он с улыбкой и уважением смотрит на профиль блондина, читающего такую умную книгу.

- Про што читаеш? - спрашивает шатен дружелюбно.

Блондин отрывается от книги и смотрит на соседа.

- Это символ веры, - говорит блондин, - то, во что верят верующие люди.

- А, верующие? - говорит шатен, - это хорошо, я тоже верующий.

- Да? - спрашивает блондин с интересом, - а во что вы верите?

- Как во что? - спрашивает шатен с удивлением, - в нашу русскую веру я верую. А ты что, нет?

Блондин пожимает плечами.

- Ну, честно говоря, понятие "русская вера" требует уточнения. Можно быть русскими людьми и верить в разное.

- Нет, ты не русский, если веришь в разное. Русские верят в одно и то же, потому они и русские, а не чурки какие-нибудь заморские. Мы уже давно верим. Веками, будем говорить. У русских все што надо для веры есть, - шатен начинает загибать пальцы, - книги есть, храмы есть, батюшки есть. Чужого нам не надо.

Блондин не спорит. Он улыбается и закрывает книгу, вложив в нее палец, чтоб не потерять нужную страницу.

Шатен внимательно смотрит на обложку книги.

- Че у тя написано там? - спрашивает он.

- Катехизис, - говорит блондин.

- А еще чего? Вон первое слово.

- Вестминстерский катехизис.

- Вес-минист-рский, - проговаривает слово по буквам шатен и морщит нос. - Не наш че ли?

- Не наш, - говорит блондин.

- А чей? - продолжает дознание шатен.

- Их.

- Их? - тихо говорит шатен и подозрительно спрашивает: - Кого это их?

От блаженной улыбки не осталось и следа. Он секунду думает, и до него словно доходит что-то очень и очень важное.

- Ты шшто...?! - страшным шепотом шипит шатен в ухо блондину.

В глазах тревога и обида. Блондин удивленно смотрит на соседа:

- Нет-нет, здесь нет ничего обидного для вас, - успокаивает соседа блондин, - поверьте.

Но несмотря на то, что шатен - верующий, блондину верить он отказывается. Наоборот, шатен вне себя от волнения, он смотрит на книгу, как на бомбу замедленного действия, а на блондина, как на самоубийцу, занесшего эту бомбу в переполненную людьми комнату.

- Если вы думаете, что я подрываю устои нашей государственности, то имейте в виду, эта книга семнадцатого века, она знакома русским людям, и сегодня она в свободной продаже. Кому надо, прочитают, а кому не надо, пройдут мимо.

Нет, кажется, не поэтому всполошился шатен, тут что-то другое, наверное, более глубинное. Пора бы блондину начать понимать, но у того по-видимому случилась судорога мозга. Не понимает. Ничего не понимает!

Шатен не мигая смотрит на соседа.

- Не врубаешься? - шепчет шатен, - ладно, - решает он наконец объяснить свою тревогу доступным блондину языком и облизывает пересохшие губы.

- Слушай суда. Лично я бухаю всегда наше, - интимно начинает шатен. - "Три топорика", "Агдам", "Земфиру". Допускаешь?

Блондин, глядя в его мутные глаза, кивает головой.

- И вдруг я! Я! Лично! Ну ты понимаешь, да? Купил себе вместо, ну, например, "Три топорика", какую-нибудь заграничную заразу, типа... как у тебя это? - Он прищуривается на обложку. - "Вест-мини-стерс-к-ое". Ну, допускаешь?

Блондин уверенно допускает.

- Ну?! - шатен волнуется. - Дак я лично раззе ж открыто бухал бы эту заразу?

Он грозно смотрит на недалекого соседа и нежно спрашивает:

- Ну?

Блондин явно не понимает.

- Э-эх ты! - стыдит его шатен. - Я бы ее тихонечко завернул в пакетик и потихонечку пил бы...стесняясь. Понимаешь? Стесняясь!

Он уже улыбается. Улыбка у него доверчивая, как у маленького гнома.

- И знаешь почему?

- Почему? - спрашивает блондин серьезно.

- Потому что не наша зараза, а ихняя, - он машет на обложку с Вестминстерским катехизисом.

- А ты?!

Глаза его опять мрачнеют. В голосе горечь от того, что блондин так свирепо подкачал.

- А ты разложился тут, как у себя дома. Стыда у тебя нет, вот что плохо. Все! Поговорили!

Теперь шатен не мигая смотрит перед собой, на рваную спинку сидения, на которой черными чернилами написано: "Да здравствует ГрОб ("Гражданская оборона") и "Многие лета "Гражданочке".

А блондин, не в силах понять причину столь экзотической стыдливости, опять утыкается в книгу.

Шатен, поджав губы, смотрит мимо блондина в окно, потом на ребенка с рюкзаком, потом на девушку, от которой пахнет по-весеннему свежо, потом на щенка сенбернара. Сенбернар поднимается, некоторое время стоит в нерешительности, после чего делает шаг на оставшуюся длину поводка. Кладет свою большую тяжелую голову шатену на колено и смотрит в его мутные глаза. Слюни текут шатену на носки. Шатену неудобно, кроме того от нового соседа крепко отдает псиной. Но ногу он не убирает. А сенбернару вполне удобно. Он смотрит на шатена и ждет, что тот погладит его и даст косточку. Для щенка еще нет никакой разницы с кем дружить. Его еще не водили на собачью площадку.


Содержание номера Архив Главная страница