Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #10(217), 11 мая 1999

Моисей БЕЛЬКИНД (Израиль)

СТИХИ

Белькинд Моисей Григорьевич родился в 1923 году на Украине, но всю жизнь прожил в Москве. По окончании средней школы год учился в институте, а с начала Великой Отечественной войны ушел добровольцем на фронт. Был тяжело ранен (инвалидность второй группы). Окончил Московский педагогический институт им. Крупской. Работал учителем русского языка и литературы. С 1983 года на пенсии. В настоящее время в Израиле, куда уехал в феврале 1991 года. В 1994 году в Москве друзья издали небольшой сборник стихотворений, создававшихся в течение 80-90-х годов.


             СПРАВКА О РАНЕНИИ   

Тому, кого в живых оставила война, 
Кто уцелев при сталинизме лютом, 
Под старость в край отцов доставлен был "Сохнутом",
Важна такая справка и ценна.
 
Шли слухи, что под Харьковом разгром. 
Военный быт был голоден и тяжек... 
При выписке в числе других бумажек 
В Казани дали мне её в сорок втором.
 
Бумага жухлая, истёртая в труху. 
Чтоб буквы разобрать, гадай над каждым словом. 
Внизу печать кружком бледно-лиловым, 
Штамп госпиталя справа наверху.
 
Расплылись строчки выцветших чернил, 
Распался пополам листок на месте сгиба. 
Судьбе или случайности спасибо, 
Что я бумажку эту сохранил.
 
Не потерял, не выбросил, порвав, 
Привёз в Израиль, бережно упрятав, 
И отдал в руки здешних бюрократов 
Для подтвержденья инвалидских прав.

Военные врачи, живот мой обнажа, 
Смотрели, как рубцы на коже затвердели, 
И справка, наконец, в картонном синем "деле" 
Нашла себе покой на полке стеллажа.

И пенсия моя приличная вполне. 
Конечно, старикам везде удел не сладок, 
Но жизни уровень тут выше на порядок, 
Чем там у нас в Советской был стране.


                           ЭЛЕГИЯ

Левей бы осколок закончил полёт, 
Пониже бы пуля летела, -  
За Ржевом, средь русских лесов и болот, 
Легло б моё мёртвое тело. 
Давно б обратилось оно в перегной, 
И корни растений питались бы мной.
 
Уйти удалось мне в морозной ночи, 
Не то б уцелел я едва ли. 
Меня отобрали у Смерти врачи 
И сызнова жизнь даровали: 
Я видеть, дышать и работать могу 
И мир необъятный вмещаю в мозгу.
 
Живи, повседневную ношу таща, 
Да труса пред гадами празднуй... 
Паскудная жизнь безысходна нища 
В Советской стране несуразной, 
Где правит прохвост за кремлёвской стеной 
С партийною кликой своей сволочной.
 
От них не уйти, не укрыться. Шалишь! 
Давили нас, ложью дурманя, 
И только немногие граждане шиш 
Скрывали в дырявом кармане. 
А тех, кто решался не прятать шиша, 
Губила Лубянка, в психушках душа.
 
Один за другим проходили года. 
Моя голова поседела. 
Казалось, не будет уже никогда 
Срамному правленью предела. 
И, словно гранитный массив недвижим, 
Не дрогнет, не рухнет проклятый режим.
 
Народ отупевший сивухой пропах 
И знал лишь похабное слово. 
А мёртвых евреев в стандарных гробах 
Везли хоронить в Востряково. 
Там плиты и травка на длинных буграх, 
И близких моих там покоится прах.
 
Россия теперь погрузилась во тьму. 
Дай Бог ей воскреснуть ко благу! 
А я, подошедши к концу своему, 
В могиле израильской лягу. 
А грунт здесь скалистый и твёрдый такой, 
Что яму долбят в нём тяжёлой киркой.
 
Надолго ресурсов я не наскребу; 
Когда же умру и остыну, 
Зароют меня не в дощатом гробу, 
А запеленавши в холстину. 
Раввин надо мной, хоть я был нечестив, 
Надрывно споёт погребальный мотив.
 
И может быть, здесь, где пустыня нага 
И выжжена Божиим гневом, 
Во сне беспробудном увижу снега, 
Леса и болота над Ржевом? 
О нет! Сновидений под тяжкой плитой 
Не видит глазницами череп пустой.


      ПРОДАННОМУ ПАСХАЛЬНОМУ БОКАЛУ

На Пасху с трапезой вечернею 
Ты в огоньках свечей сверкал  
Украшенный узором с чернию 
Большой серебряный бокал.

В серванте дремлешь ты небуженый, 
Ничьих вином не мочишь уст. 
А в старину вы звонкой дюжиной 
Мацы сопровождали хруст.
 
Над вами прадед слаще хазана1 
В шелку от шапки до чулок, 
О том, что в Библии рассказано, 
Пел с младшим внуком диалог.
 
И вилками негромко стукая, 
Внимая пенью двух сирен, 
С обильно перченною щукою 
Евреи ели горький хрен.
 
Той жизни рухнула громадина, 
И в череду лихих годин 
Посуда бабушки раскрадена - 
У нас остался ты один.
 
Как за картошку драгоценную 
Или за куб сырых осин 
В деревню ты не канул меною? 
Как не снесли тебя в торгсин?
 
Забиты лжи липучей гущею  
Под неколеблемой пятой 
Десятилетия ползущие 
Ушли в туман, как сон пустой.
 
Ты чуть погнулся... 
Что ж я сделаю? Мы оба старые с тобой. 
Почищу мелом потускнелую 
Поверхность с тонкою резьбой.
 
Прощай же! Рока непреложнее 
Начальство держит нас в горсти: 
Не дозволяется таможнею 
Тебя в Израиль увезти.
 

                  * * *

Хотя держать евреев взаперти 
Уже не смела "часть шестая суши", 
С собою за рубеж имущество везти 
Нам не позволили советские чинуши.
 
Поэтому у нас поживу и сыскал 
Проворный жулик, перекупщик ловкий. 
Он за бесценок взял серебряный бокал, 
Пасхальный, очень старый, с гравировкой.

За всё давал он, что ни предложи, 
Гроши - зато с любезностью особой. 
Купил он ложки, вилки и ножи 
Серебряные, меченые пробой.
 
Купил тарелки он, красивые весьма, 
Принадлежащие пасхальному сервизу, 
С орлами кузнецовского клейма, 
В фарфоре тонком тиснутыми снизу.
 
И книги он купил, забрав за томом том 
Изданья девятнадцатого века. 
И выезда ждала в шкафу полупустом 
Усохшая на треть библиотека.
 
Но более всего потеря мне горька 
Часов старинных с тиканьем нескорым. 
Их слабый звон, когда я их снимал с крюка, 
Мне показался жалобным укором.
 
Бездушный механизм. Что в нём? Футляр с резьбой, 
Две стрелки, циферблат за стёклышками створок, 
Да маятника стук, да мелодичный бой... 
Да он же был почти как член семейства дорог!


             СТАРИКИ НА СКВЕРЕ

Здесь скверик есть. Площадочка мала: 
Вся умещается в широкой плоской яме. 
Кусты, газончики, деревьев три ствола, 
Песок и пыль под красными скамьями.
 
Свой цикл жизненный почти что завершив, 
Однако двигаясь ещё по крайней мере, 
Кто глух, кто с палочкой, кто сед, а кто плешив -  
Частенько старики сидят на этом сквере.
 
Они сидят на всех скамейках в ряд 
Или стоят у лестницы на спуске, 
И все между собою говорят, 
И говорят, естественно, по-русски.
 
Я видел их в Москве в количестве таком, 
Когда их радовали, в праздник пищи выдав, 
И в магазине все стояли за пайком 
Для ветеранов и для инвалидов.
 
Что может обсуждать на сквере алия?2 
Толкуют, что "корзина"3 маловата, 
Что нету у детей работы и жилья, 
Что вот опять растут и доллар, и квартплата.
 
Но мы - неунывающий народ, 
И юмор наш не чужд и этим ветхим душам: 
Острят, хотя вот-вот над каждым в бэйт-кварот4 
Раввин заголосит пронзительным кидушем5...


            В ПАЛЕСТИНУ (1909 г.)

Огромный пароход плыл в Тихий океан 
И по пути, дымя неутомимо, 
К святыням Мекки и Иерусалима 
Вёз толпы мусульман и христиан.
 
На палубе, где дождик окропит, 
А солнце высушит, где блоки и канаты, 
До Яффы перевоз доступной стоил платы 
В одесском отделении РОПИТ6.
 
Давно не мытые, лохматы и дики, 
У кухни странники стояли кучкой робкой, 
И вкусною горячею похлёбкой 
Голодным наполняли котелки.
 
Спускалась ночь, пронзительно свежа, 
Над волнами луна сияла слабым светом, 
И каждый, где как мог, ложился нераздетым, 
Под голову котомку положа.
 
А утром шла уборка - зол и груб, 
Будил их боцман, матерно ругая; 
Под швабру шваркала струя воды тугая. 
А дым валил, валил из трёх высоких труб.
 
Бежали облака, и на ветру морском 
Плескался русский флаг, над пенным валом рея. 
Среди паломников на палубе евреи 
Держались в стороне, особняком.
 
Их молодой, воинственный задор 
Был слышен в голосах и виден в каждом жесте. 
Они в Святую Землю плыли вместе: 
У них был свой пророк, великий Теодор.
 
Кто рыж и конопат, а кто жука черней, 
Иной и вовсе птенчик желторотый -  
Бросали с хохотом остроту за остротой... 
Отец мой был одним из тех парней.
 
Грядущее от них скрывала тьма. 
Двадцатый век в ту пору был младенцем, 
И не были ещё придуманы Освенцим, 
Гестапо, КГБ и Колыма.


                БРОШЕННЫЙ ДОМ

Ломают старый дом, давно уж нежилой. 
За серым покосившимся забором 
Скопился мусора и хлама мощный слой 
И ныне в наготе людским открылся взорам.
 
Я каждый день хожу тут по утрам. 
Дом робко прятался за зеленью глухою, 
И доски поперёк его прогнивших рам 
Местами пыльною осыпались трухою.
 
Быть может, выстроил его когда-то, на семь душ 
В Реховоте число евреев увеличив, 
Бежавший от погромов в эту глушь 
Богач с семьёй из города Бердичев.
 
Но здесь не дожили они до наших дней. 
А улица шумит в движеньи жизни бойкой; 
Участок что ни день становится ценней. 
Теперь его займут многоэтажной стройкой.
 
Ломают старый дом... Кто хочет, посмотри, 
Пока совсем не рухнули в обвале, 
Как выглядели комнаты внутри, 
Когда от глаз чужих их стены укрывали.
 
Смотрю и я в пустой дверной проём 
И думаю: "Такое здесь не редко. 
Живут ли в нынешнем отечестве своём 
Наследники бердичевского предка?"

1 Хазан - кантор, певец в синагоге. Назад

2 Алия - букв. "восхождение". Так в Израиле называют репатриацию. Назад

3 Корзина абсорбции - пособие для репатриантов. Назад

4 Бэйт-кварот - букв. "дом могил", кладбище. Назад

5 Кидуш - погребальная молитва. Назад

6 РОПИТ - Российское Общество Пароходства и Торговли, крупнейшая из дореволюционных пароходных компаний. Назад


Содержание номера Архив Главная страница