Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #10(217), 14 мая 1999

Ростислав АЛЕКСАНДРОВ (Одесса)

ЕСЛИ БУДЕМ ЖИВЫ...

Словари, справочники да энциклопедии толкуют понятие "эвакуация" как вывоз людей, учреждений, имущества из опасных местностей. Главным образом, во время военных действий, но за этой бесстрастной, логически безукоризненной и лингвистически выверенной формулировкой, по крайней мере, применительно к прошедшей войне, - грагедии миллионов людей, ветрами беды сметенных со своих десятилетиями насиженных мест, попавших в далекие незнакомые края с непривычным климатом и укладом жизни, оказавшихся, зачастую, в чужой этнической, языковой и религиозной среде...

Само же зловещее слово "эвакуация" восходит к латинскому "evacuare", что значит "опоражнивать". Но за этим вполне безобидным словом древнего языка, по крайней мере для людей старшего поколения, - тысячи бессарабских евреев-беженцев, заполонивших Одессу в первые месяцы войны, высокое благородство жителей Тбилиси, по собственному почину встречавших эшелоны с эвакуированными и разбиравших их по своим домам; пещерный антисемитизм кубанских станичников, которые тоже встречали эвакуированных евреев, но словами "немец сюда придет и тут вас перережет"; святое гостеприимство сибиряков и узбеков; бессонные ночи сотрудниц Всесоюзного бюро справок об эвакуированных, развернутого в доселе неизвестном многим городе Бугуруслане и помогавшего людям отыскать друг друга в сумятице эвакуации...

История эвакуации гражданского населения Советского Союза в период Второй мировой войны еще не написана. Но чем глубже погружается в прошлое все, связанное с войной, чем меньше остается участников и свидетелей ее трагических событий, тем сильнее проявляется "защитная реакция" общества, стремящегося сберечь для грядущих поколений память о пережитом. И все больше появляется в печати воспоминаний, дневников, писем военных лет. Но в этом, все нарастающем потоке бесценных человеческих документов крайне редко можно встретить письма из эвакуации, которых сохранилось, по-видимому, очень мало, гораздо меньше, нежели писем с фронта. К тому же надо иметь в виду, что письма из эвакуации на фронт писали большей частью в мажорном ключе, а если что-то и прорывалось горькое, то это безжалостно вымарывала военная цензура и, наверное, поступала правильно, поскольку нельзя было травмировать человека на войне уж очень безрадостными известиями. Потому эти письма являют собою, скорее, свидетельства нравственного величия авторов, чем источники объективной информации, что, впрочем, не умаляет их ценности.

Но другое дело - письма эвакуированных друг другу, в которых те позволяли себе излить душу, откровенно поведать о горестном житье-бытье, поделиться бедами, сомнениями, неожиданными радостями, робкими надеждами и разочарованиями, испросить или предложить помощь... Таковы письма Пинхаса Юкелева, писанные на обороте старых ведомостей раздачи корма коровам - обожженные временем шершавые листки коричневой бумаги, дошедшие до нас из далекого 1942-го...

В субботу 21 июня 1941 года 67-летний экспедитор портового холодильника Пинхас Юкелев и его жена Клара Моисеевна отмечали 40-летие свадьбы. Как описать сегодня тот праздничный стол в разгар щедрого одесского лета, когда еще не канула в легенду знаменитая черноморская скумбрия, не забыты были перешедшие от матерей и бабушек рецепты благородных старинных кушаний, и добрую половину кухни занимала дышащая жаром плита с раскаленными чугунными кружками?! И собралась тогда, как потом оказалось, в последний раз вся семья, засветло успели сфотографироваться, засиделись-загулялись до самого утра, которым началось 22 июня - роковой день, расколовший жизнь на "до войны" и "после войны". Только долгожданное это и выстраданное "после войны" наступило не для всех...

Уходили в армию сыновья, разъезжались в эвакуацию родственники, а Пинхас Юкелев с женой, дочерью Раей и малолетней внучкой все сидел в осажденном городе: то ли одолеваемый дурным предчувствием не решался покинуть родной дом, где "и стены помогают", то ли хотел оставаться "связующим звеном" для уехавших родных и близких, то ли слишком уж прямолинейно воспринимал заверения газет о том, что "Одесса была, есть и будет советской". И лишь в конце сентября, когда уже оказались давно перерезанными врагом ведущие из города железные и шоссейные дороги, младший сын, остававшийся на обороне Одессы, с превеликим трудом заставил их кое-как собраться и успел втиснуть на один из последних пароходов, на котором еще можно было уехать невоенному человеку, - буквально через несколько дней развернулась подготовка к отходу воинских частей. Во время посадки началась воздушная тревога, захлопали зенитки - так провожала их Одесса. А сын поднялся на бульвар и еще успел увидеть, как тяжело груженный пароход отвалил от причала, прошел мимо взорванного Воронцовского маяка и растаял в открытом море. Потом он возвратился в опустевшую квартиру, собрал несколько фотографий и заметил на подоконнике оставшуюся "с мирных времен" бутылку вишневки, перевязанную, как было принято, белой марлей, наполнил рюмку, выпил в одиночестве на счастье уехавших и удачу оставшихся, попрощался с соседями, которые помнили его еще ребенком, и пошел переулком, как писал Исаак Бабель, "исхоженным детством его и юностью". Налет кончился, где-то догорал дом, и незапертая дверь стонала и плакала под осенним ветром, как брошенный ребенок...

А Пинхас Юкелев с семейством неисповедимыми путями эвакуации попал в глухой казахский аул, заброшенный, казалось, на край света. Оттуда он, как тогда говорили, "через Бугуруслан" раздобыл адрес давней приятельницы - землячки, эвакуировавшейся в город Барнаул, что на Алтае, и в письмах своих все просил ее помочь им перебраться туда же...

* * *

28 февраля 1942 года.

"...Прошло пять месяцев, как мы уехали из Одессы. Мы выехали 28 сентября пароходом, а потом еще ехали поездом. В дороге мечтали попасть в Сталинград, как в большой город, но в пути маршрут нашего эшелона изменился. Описать подробно нашу поездку невозможно, для этого нужно исписать стопу бумаги. Если же будем живы и хоть когда-нибудь увидимся, тогда только возможно будет все рассказать, а пока могу лишь написать, как и где мы сейчас живем.

Мы живем в Карагандинской области Казахстана, Шетский район, совхоз #315, на мясо-молочной ферме #2. Здесь имеется скот - коровы. От молока снимаются сливки и отправляются на маслозавод. Я все время не работаю, потому что в дороге у меня отморозились ноги, и они все время опухают, так что не имею возможность одеть обувь. Рая же всего несколько дней, как начала работать, работа - физическая, т.е. на поле снегозадержание делает. Это значит лопатой укладывать снег в кучах. Другой работы здесь пока нет, в конторе работает всего один счетовод, больше не полагается. Живем мы в так называемом ауле, на кухне у одного казаха. Грязь тут неимоверная, вечером горит коптилка, то есть лампа без стекла, копоть кошмарная. Что же касается питания, то до сих пор не голодали, но сытыми не бывали никогда. А сейчас замечается, что становится хуже. Очень много переживаем, что не знаем, где наши дети, и, кроме того, живем оторваны, как говорят, от Бога и от людей. Ну, что делать, лишь бы этим кончилось и чтобы мы все скоро поехали домой. Это, по-моему, под большим вопросом, напишите Ваше мнение... Здесь с почтой обстоит очень плохо, она находится в 17-ти километрах от фермы, где мы живем, письмо может пролежать несколько дней, пока появится возможность с кем-нибудь отправить. Кажется, вкратце написал главное, подробно все писать и вспоминать пережитое тяжело".


21 марта 1942 года.

"...Ваше письмо получили сегодня. Вы себе не можете представить эту радость - получить письмо. Мы его каждые десять минут читали, и нам не верилось, что это от Вас письмо... О нашей жизни мы Вам уже писали. Живем очень плохо, снабжение становится все хуже: если мы раньше изредка получали хлеб или муку, то сейчас нам выдают пшеницу, и эту пшеницу приходится жарить, и этим питаться. Ни жиров, ни мяса, ни молока, буквально ничего; о сахаре и чае и говорить нечего. Иногда нам дают отходы от переработки молока, это называется "обрат", и мы уже счастливы... Теперь относительно Раи. Она просит извинения, что сама не пишет, ибо она приходит с работы утомленная, перемерзшая, и не имеет сил даже разговаривать, и сейчас же ложится спать, так как она встает в пять часов утра... Относительно нашей мамы (жена автора писем. - Р.А.), то она говорит, что хотела бы сидеть со своими близкими и друзьями за столом у нас дома в Одессе и кушать такое жаркое, какое было у нас в последний раз. Если бы Вы видели нашу маму, то она имеет вид 80-летней старухи, ибо она уже не в состоянии переносить эти муки и думать о всех наших детях и хороших друзьях. Мы чувствуем, что если мы спаслись от гибели в Одессе, то если мы еще долго поживем здесь, то погибнем. Трудно все описать, мозги не действуют. К Вам просьба, если будете писать нам, то вложите чистый кусок бумаги и конверт, ибо не на чем писать, и конвертов здесь нет... Что касается нашей жизни, то она протекает по-прежнему без всяких перемен к лучшему. Относительно цен на рынке в Вашем городе, то нам безразлично, ибо мы здесь ничего не имеем, не то, что мяса, даже картошку за тысячу рублей килограмм достать нельзя. Вообще, овощей здесь нет, и казахи тут даже не знают, что такое цибуля... Очень печально здесь с медицинской помощью, которой здесь совершенно нет; если человек заболевает, то он либо выздоравливает, либо умирает... Чтобы нам отсюда уехать, то нужно иметь на руках так называемое требование, в котором должно быть сказано, что родственники вызывают к себе такую-то семью в количестве стольких-то человек и что квартирой и работой на новом месте жительства они будут обеспечены. Такое требование должно быть заверено горсоветом с приложением печати, и с этим документом нам нужно будет хлопотать в Караганде перед исполкомом на разрешение о выезде из Казахстана...

Пока, кажется, приблизительно все. Извините, что плохо пишу, потому что у нас дома очень холодно, уже восемь дней не имеем, чем топить..."


15 апреля 1942 года.

"Получили столь ценное для нас письмо... Мы понимаем, что в Барнауле не так легко найти работу и очень трудно с пропиской. Относительно квартирной платы нужно полагать, что в Барнауле тоже много эвакуированных и комнаты не дешевые, и жизнь там тоже очень дорогая. Конечно, быть без работы и с ограниченными средствами очень трудно и страшно подумать. Но я не знаю, может ли быть хуже, чем нам тут. Относительно нашей жизни, то становится все хуже, полагаю, что везде становится хуже. Здоровье мое сильно пошатнулось... Рая сегодня вернулась с посевных работ. Она не могла выдержать эту тяжелую работу и заболела желудком от "хорошей" пищи. Теперь она будет делать для совхоза кирпичи из кизяка для топлива на зиму. Оплата труда кошмарная, прямо гроши... Я себя очень плохо чувствую, сильно ослабел, очень нервничаю..."


26 мая 1942 года.

"...Жизнь наша протекает очень печально. Сейчас начинаем голодать. Все казахи выехали с фермы пасти скот за 12 километров отсюда на пастбище, так что мы остались сами - три эвакуированные семьи. Тоска, страх, одно поле, и вокруг высокие горы. Раньше, когда скот был на ферме, то мы получали отходы от переработки молока, а сейчас уже и этого тоже нет. Остается только выпить кипяток с лепешкой. Когда она есть. Я очень извиняюсь, что так много пишу Вам про нашу жизнь, но мне кажется, что я с Вами разговариваю, и мне становится легче на сердце..."


3 июля 1942 года.

"...Вас, неверное, удивит, что я так долго не писал. Дело в том, что мы уже в городе Кзыл-Орда, это тоже в Казахстане, потому что сразу уехать в Барнаул не представилось возможным. В дороге я заболел, и мы просидели трое суток на станции Арысь, где было очень много людей. А по приезде в Кзыл-Орду я опять заболел и слег, и лишь сегодня поднялся, чтобы написать Вам несколько слов. Наше положение кошмарное, по-моему, совсем не лучше, чем на той ферме. Оно выражается в следующем: живем десять человек в одной проходной комнате, а за стеной - конюшня, мне приходится спать в передней, там земляной пол. Здесь грязь, пыль, жара тропическая. Жизнь не дешевая, с топливом очень печально, пять рублей нужно платить за несколько прутиков, что невозможно кое-что сварить... Время идет, не успеешь оглянуться, лето пролетит, а зимой, как говорят, здесь прожить совсем нельзя. Мы с удовольствием удрали бы отсюда, но кажется, некуда, что теперь предпринимать, мы не знаем, кажется, здесь наш конец..."

* * *

На излете 1942 года они в конце концов добрались до вожделенного Барнаула. Действительно, это был хороший, чистый город, населенной правильным сибирским людом. Отыскалось сносное жилье, повстречались земляки, постепенно налаживалась связь с детьми и родственниками, и вести с фронтов становились все более обнадеживающими. И продовольственные карточки "отоваривали" здесь настоящим хлебом, а не непривычными для них лепешками, и пусть изредка, но можно было позволить себе купить на рынке лук, который и тут не называли "цибулей", но он был ядреным и сочным, как в Одессе. Словом, худо ли, бедно ли, можно было дотянуть до конца войны, вернуться, подобно другим, в родной город и... когда-нибудь даже пригласить оставшихся в живых на "фирменное" жаркое, о котором они вспоминали в эвакуации.

Но судьбе было угодно другое. В январе 1943 года Пинхас Юкелев и его жена с разрывом в пять дней легли в схваченную сорокаградусным морозом сибирскую землю на участке, "отвоеванном" у пригородного леса и отведенном под кладбище.

...Мне рассказывали, что впоследствии на месте давнего, времен войны, кладбища выстроили жилой массив, не убоясь ни Бога, ни людей, ни собственной совести. Так что могил предков не осталось. Только старый дом в Базарном переулке, куда никто не вернулся. И чудом сохранившиеся письма.


Содержание номера Архив Главная страница