Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #10(217), 11 мая 1999

Василий АКСЕНОВ (Вашингтон)

МИХАИЛ ГОЛЬДЕНБЕРГ, ЭНТУЗИАСТ КУЛЬТУРЫ

В конце апреля 1997 года Миша приехал к нам в Фэрфакс, чтобы проинтервьюировать для "Нового русского слова" остановившуюся у нас Беллу Ахмадулину. Как всегда бодрым, чтобы не сказать сильным, шагом он проследовал от паркинга к нашим дверям и убедительно постучал. Пушкин кубарем скатился к нему навстречу. Обычно он встречает гостей довольно сердитым лаем, сказывается, должно быть, его тибетская сторожевая натура, но с Мишей у него были какие-то свои, удивлявшие нас отношения. Чудо из чудес: он усаживался с ним рядом на диване и нередко заглядывал ему в лицо.

В тот вечер Белла была в ударе и не в последнюю очередь благодаря Мишиному умению интервьюера. По своему опыту я знал, как он умеет расположить к себе собеседника, отодвинуть от него всякие раздражающие обстоятельства и сосредоточить на беседе, как будто это и было главнейшим обстоятельством данного вечера. Помнится, мы постоянно шутили, то и дело перепрыгивали от важных вопросов к пустяковым, да еще и попивали немного шампанское. Кто мог подумать, что не пройдет и полугода, как Миша, такой как бы вечно бодрый, большой, добрейший, набитый знаниями и жаждой новых, выпадет из контекста так называемого текущего момента, умрет? Не спрашивай, по ком звонит колокол...

Миша Гольденберг был типичным московским "шестидесятником", да к тому же еще и прирожденным филологом, да к тому же еще и активистом на филфаке МГУ, зачинателем книжных дискуссий, походов на театральные премьеры и т.д.

В молодости он был замечательно рыжим, как вспоминает его жена Людмила. Горящая, как бы вангоговская шапка волос немедленно выделяла его в любой толпе. Однажды, когда студенты, принимавшие участие в массовке, выходили из театра, Мишу схватили сторожа: подумали, что студент стащил парик.

Одним из главных пристрастий его жизни был литературный архив. Его книга "В глубинах судеб людских" (VIA Press, Baltimore, 1999) - живое тому свидетельство. На первой странице он пишет: "...когда начинаешь читать и вдумываться в архивные документы, тут я не выдерживаю: чешутся руки, я забываю о времени, архивариусы напоминают, что пора уходить... я никого не вижу и не слышу, пытаюсь приобщиться к магической истине документов. Поверьте, я говорю об этом без всякого наигрыша, здесь нет никакой позы".

Благодаря этому уникальному энтузиазму и устойчивому вдохновению были извлечены на свет Божий ценные документы нашей культуры. Среди них путевые заметки "Волга" Артема Веселого с их впечатляющими пейзажами российского раздолья. Здесь и забытые, или полузабытые, страницы из дневника Бабеля, отражающие события кровавых еврейских погромов, чинимых "простым русским людом" и "легендарными конниками" Буденного. Здесь и отчаянное письмо Высоцкого, написанное в 1971 году министру культуры СССР Демичеву. Помимо самого министра в строках этого письма выплывают другие монстры, хранители советской идеологии, все эти романовы, пакаржевские, шауры, так много сделавшие для того, чтобы исключить народного барда из культурного обихода России.

С исключительным вниманием М.Гольденберг собирал затерявшиеся материалы творческого наследия своего любимого писателя Василия Гроссмана. Здесь мы видим письма читателей, среди них удивительное для сталинских лет письмо молдавского монаха. О многом говорят сдержанные строки автобиографии Гроссмана, а также пассажи из записных книжек, ошеломляющие даже теперь записи впечатлений Треблинки. Здесь же мы видим впервые опубликованные "Маленькие рассказы" 1928-30 годов. Каждой из этих философских крошек впору было разрастись в роман. Здесь же находится произведение подполковника КГБ Прокопенко и майоров КГБ Нефедова и Баранова, производивших обыск и изъятие рукописей в 1961 году у писателя Гроссмана Иосифа Соломоновича. "Так вот, оказывается, каким было настоящее имя писателя", - восклицает Гольденберг. Признаться, и я впервые узнал настоящее имя из кагэбешного протокола, напечатанного в этой книге.

Вообще, гроссмановская секция является украшением, если не арматурой всей книги: здесь и неопубликованные ранее главы романов, и короткие записи, и выдержки из редакционных отзывов, и письма. Помимо всего прочего, гроссмановские материалы с их пронзительным внесоветским гуманизмом становятся, мне кажется, своего рода духовным стержнем этого уникального собрания.

Другим любимым героем исследовательского творчества Михаила Гольденберга был Самуил Михоэлс. В разгаре войны Михоэлс как председатель Еврейского Антифашистского комитета отправился в Америку. По возвращении оттуда он выступил с лекцией в ВТО. Гольденберг вытащил конспект этой лекции из архивных глубин.

Кто сейчас помнит имя Шахно Эпштейн? Однако тот, кто прочтет книгу М.Гольденберга, уже не забудет этого странного звукосочетания. Шахно Эпштейн был непосредственным помощником Михоэлса в Антифашистском комитете. Помимо всего прочего его серьезно беспокоило развитие антисемитизма на антигитлеровской стороне фронта. Он предлагал созвать международную конференцию по поводу антисемитизма в славянских странах. Ему угрожали смертью, если он не откажется от этой идеи. 27 июля 1945 года его нашли мертвым. Выдающиеся деятели со всего мира, среди них Марк Шагал, Арнольд Цвейг, Альберт Эйнштейн, прислали телеграммы соболезнования. Судя по текстам этих телеграмм, никто не сомневался, что Шахно Эпштейн был убит. Так, пишет Гольденберг, начался разгром Еврейского антифашистского комитета. Так заранее, больше чем за два года, органы отрепетировали убийство самого Михоэлса.

От еврейских бед Миша с той же страстью и выразительностью бросается к бедам русским, и тут его героем становится воплотитель всего русского духа, и хорошего, тишайшего, и дикого, самосжигающего, Сергей Есенин. По новому освещаются в этой главе отношения Дункан и Есенина. Гольденберг приводит несколько писем-опровержений, написанных танцовщицей в западные газеты. Всеми силами женщина старается выгородить буяна, обвиняя даже американских торговцев, якобы отравлявших поэта дурными сортами нелегального виски.

В закрытом фонде главного писательского генерала Александра Фадеева Михаил Гольденберг нашел пять маленьких рассказов Зощенко. Один из них Гольденберг включил в эту книгу. Это забавная история о том, как ипохондрик Зощенко обедал в ресторане с тремя великими стариками, Коном, Мейерхольдом и Юрьевым, как они гремели, непомерно много ели и пили. Сдержанный молодой человек на диете при этом изнемогал.

Уничтоженный сталинской гэбухой Мейерхольд был реабилитирован "за отсутствием состава преступления" через 15 лет, в ноябре 1955 года. В связи с этой датой через 35 лет, то есть в 1990 году, М.Гольденберг публикует коллекцию цитат из высказываний множества советских деятелей культуры. Он делает это без комментариев, но современный читатель не может отделаться от ощущения ледяного ужаса. Реабилитация развязала рты большим артистам, талантливейшим людям, рты, которые были стянуты тесьмой красного террора, казалось бы, навеки. Теперь они восхваляют убитого маэстро и делают это, конечно, с полной искренностью.

Переписка Владимира Набокова и Зинаиды Шаховской уже известна русскому читателю, но Гольденберг дополняет ее несколькими текстами, оставшимися в тени. И так страница за страницей: литературные баталии вокруг Пастернака, которые напоминают нам о том, что кризис 1958 года был подготовлен всей жизнью поэта, страницы из личного дела Андрея Платонова, о котором М.Гольденберг пишет так: "...мы имеем дело с писателем XXI века, в такие глубины человеческого бытия ему удалось заглянуть, вглядеться в таинственную красоту и странность мира", архив Фаины Раневской с воспоминаниями о Максе Волошине и об Анне Ахматовой... Вот несколько фраз из этого материала, жемчужина, выкатившаяся из большого секретера: "... В Ташкенте мы были приглашены обе к местной жительнице. Сидели в комнате комфортабельной городской квартиры. В комнату вошел большой баран с видом человека, идущего по делу. Не глядя на нас, он прошел в сад. Это было неожиданно и странно....Через много лет она говорила: "А вы помните, как в комнату вошел баран и как это было удивительно; почему-то я не могу забыть этот вход барана". Я пыталась объяснить это неизгладимое впечатление с помощью психоанализа. "Оставь", - рассердилась она".

Замечательная находка ждала Михаила во время работы над литературными архивами в ЦГАЛИ - неизвестное восьмистишие Ирины Одоевцевой.

Поэтессе было 95 лет, когда Михаил Ефимович приехал в Ленинград, позвонил ей и спросил, помнит ли она строку "Январская луна. Огромный снежный сад". Одоевцева, на минуту запнувшись, стала вспоминать остальное:

...Безумно мчатся сани.
И слово каждое, и каждый новый взгляд
Тревожный и желанный.
Как облака плывут, как тихо под луной,
Как грустно, дорогая.
Вот эту ночь и снег, и ветер над Невой
Я вспоминаю, умирая.

Что вспоминал Михаил Ефимович, умирая в Вирджинии, вдалеке от тех "огромных снежных садов"? Быть может, метель на Манежной, здание гуманитарных факультетов, свою молодость, наполненную восторгом перед русской литературой? Он был настоящим, бескорыстным и вдохновенным энтузиастом культуры. Число таких людей не увеличивается.


Издательство VIA Press выпустило в свет две книги М.Е.Гольденберга:


Содержание номера Архив Главная страница